— Что ты такое задумал, Дмитрий? — поинтересовался у него, также понизив голос до заговорщицкого шёпота, Хованский.
И Трубецкой принялся подробно излагать двум другим воеводам свой замысел. Когда же закончил, оба только головами покачали. Не особенно он им по душе пришёлся, да только выбор у них и правда невелик.
Солнце ещё не успело начать клониться к закату, как в воеводской избе Торжка, собрались те же трое воевод, а с ними атаман Заруцкий и сам «царь Дмитрий Иоаннович». Тот как на встрече со Скопиным и воеводами ополчения оделся натурально казак казаком и стоя рядом с Заруцким выглядел прямо как кошевой атаман или даже гетман, ведь одежда его была куда богаче и обильней украшена золотым и серебряным шитьём.
— Долго вас ждать пришлось, князья-воеводы, — глянул как будто разом на всех троих Заруцкий.
— У нас дела есть, — отрезал Трубецкой, — потому и задержались. Люди не вольные, как казаки, долг у нас есть перед государем, а не одни только вольности.
Заруцкий проглотил это почти прямое оскорбление. Сейчас, когда силы их были явно не равны неприятельским, несмотря даже на то, что свеи и ополчение Скопина вряд ли станут действовать сообща, ссориться нет смысла, нужно самим вместе держаться. И главное опорой земским отрядам был и остаётся законный царь, чудом спасшийся Дмитрий Иоаннович.
— Собрались мы тут, — вступил он сам в разговор, чего прежде себе не позволял, — чтобы решить, как дать отпор врагу, а не чтоб ссориться меж собою. Покуда Торжок за нами, мы сумеем продержаться до подхода свейского короля. А как тот придёт из Новгорода, тогда Скопин иначе запоёт, сам ко мне на поклон явится.
В этом у воевод были сильные сомнения. Особенно в той части, которая касалась ожидания подхода свейского короля. Не сможет разорённый ещё ляхами Торжок и округа его, где кто только не прошёлся за последние годы, прокормить целых три войска, стоящих друг против друга. Запасов из-за ляшского разорения в самом Торжке, считай, не был вовсе, нужно слать людей аж под Тверь, та же не признала ни Совета всея земли ни «царя Дмитрия», так что в её округе припасы да фураж придётся силой брать. А это не добавит популярности земским отрядам «природного царя».
Но ничего из этих резонов ни Трубецкой, говоривший, обыкновенно, от имени сразу всех князей-воевод, ни остальные высказывать не стали. Не для того собрались они в воеводской избе, чтобы долгие разговоры разговаривать.
— Чего молчите, воеводы мои? — спросил у них «царь Дмитрий». — Ежели согласны со мной, так хоть головами кивните.
Он не сразу понял, что происходит, даже когда за дверями палаты, где они собрались, послышались шум и возня. А вот опытный атаман Заруцкий почуял всё сразу, и первым делом закрыл собой казацкого царя. Встал между ним и воеводами, дёрнув из-за пояса пистолю, которую держал там всегда заряженной. Да и вторая при нём была, но пока хвататься за неё атаман не стал, придёт и для неё время — уж в этом-то он был уверен.
— А ну стоять, собацкие дети! — рявкнул он, вскидывая пистолю и направляя её ствол сразу на всех воевод.
— Один пистолет у тебя, атаман, — ответил ему Трубецкой, как и остальные князья тоже державший в руках заряженное оружие, — а у нас три. Да и сейчас казачков твоих вяжут, а которые сопротивляются, тех рубят без жалости. Скоро здесь будет достаточно людей, чтобы и вас с вором повязать.
— Так царь тебе снова вор, — усмехнулся Заруцкий. — Быстро же ты сторону меняешь, князь Дмитрий.
Тут опомнился и сам «царь Дмитрий». Человек он оказался не робкого десятка, в недавней битве сам повёл в атаку казаков и детей боярских и рубился со свеями не хуже других. Богатые и крепкие доспехи его были хорошо посечены в том бою, а сабля напилась вражьей крови. Казацкий царь, как именовал его Заруцкий, и сам выхватил пистолю и направил на воевод.
— Предали меня, — сквозь зубы процедил он. — Крест целовали, да только грош цена слову вашему! Будьте же вы прокляты, воры и предатели, на веки вечные и весь род ваш до двенадцатого колена!
И он плюнул под ноги князьям. А после выпалил, не целясь из пистоли. Тут же пальнул и Заруцкий, отчего просторную палату затянуло пороховым дымом. И стрелять они начали вовремя. Дверь за спинами воевод распахнулась и в палаты ввалились дети боярские в крепких бронях и с саблями в руках.
— Живыми! — надсаживал глотку Трубецкой. — Живыми брать! Вора особенно!
Но не тут-то было. Живыми даваться ни Заруцкий ни казацкий царь не пожелали. Отрезанные от дверей оба отшвырнули пистоли и выхватили вторые — благо у обоих они были заряжены, но не стали кидаться с ними да с саблями напролом.
— К окну! — крикнул Заруцкий. — Прыгай за мной в красное[1] окно, государь!
И первым всем весом навалился, выдавливая раму и бычий пузырь, которым окно было затянуто. Не впервой было атаману да и «царю Дмитрию» через окно покидать дом, приходилось и раньше так удирать. Оба довольно ловко приземлились, хотя прыгать пришлось со второго этажа, ни один не упал, ничего не сломал себе и даже не потянул.
— К коням, государь, — подтолкнул «царя Дмитрия» Заруцкий. — Успеем ещё вырваться из города вместе с казаками.
На бегу же атаман принялся скликать всех казаков, чтобы могли его услышать.
— Беда, браты! — орал он во всю лужёную глотку. — Беда! Предали нас дворяне! Продали царя! Кто слышит меня, уходи из Торжка! За государем!
Вскочив на первых попавшихся коней, «царь Дмитрий» и атаман Иван Заруцкий пустили их галопом, и плевать если кто под копыта попадётся. Сейчас важнее всего спастись!
Князья же вместе с детьми боярскими, расправившимися с казаками, выскочили на крыльцо воеводской избы. Но было слишком поздно, казацкий атаман вместе с казацким царём уже мчались к воротам и остановить их в городе, где вот-вот начнётся свара между казаками и дворянами, уже вряд ли получится.
[1] Косящатые (красные) окна — окна с рамой (косяками) и застеклённым переплётом
Прибытие посланников из воровского войска, а точнее от его воевод, Трубецкого, Хованского и Рощи-Долгорукова, не стало для нас новостью, вот только последствия оно вызвало такие, каких я лично даже не ожидал. Если быть точным, то в наш стан приехал сперва псковский воевода князь Хованский, якобы справиться о здоровье «дядюшки Ивана Андреича». В те века это было нормальной практикой и никого не удивило. В первую очередь князья были родственниками, а раз уж волею судеб оказались по разные стороны баррикад, это вовсе не значило, что в перерывах между сражениями они не могут навещать друг друга. Хотя бы и для того, чтоб о здоровье справиться да узнать о других родичах, живы ли, здоровы, кто помер, кто детьми обзавёлся. В общем не теряли друг друга из виду, несмотря на то, что на следующее утро вполне могли сойтись грудь на грудь, и пощады не ждали.
Князь Иван Фёдорович Хованский, приходившийся Ивану Андреичу бог весть кем, лезть так глубоко в память князя Скопина, чтобы понять это, я не стал, нет нужды, как будто намерено представлял собой полную противоположность старшему родичу. Одевался, скорее по польской моде, более напоминая мне литовского магната нежели русского князя, бороду и усы стриг коротко, тоже не польский манер.
— Ну ты прямо шляхтичем заделался у себя во Пскове, — не один я обратил внимание на внешний вид Ивана Фёдоровича, в голосе Хованского-Бала сквозило неодобрение, не особенно-то скрытое под иронией.
— Да не мой уже Псков город, — усмехнулся в ответ совсем не весело Иван Фёдорович Хованский, — да и не был никогда. Всё время я с «лучшими людьми» советоваться должен был, вечно они думали, что я с их рук ем и потом должен во всём быть им послушным.
— Потому и подался к свеям, — кивнул я, — чтобы наместником как Одоевский-Мниха у себя во Пскове стать. — Никаких вопросительных интонаций в моём голосе не было, однако Иван Фёдорович кивнул. — Но чего же после переметнулся от них к воровскому царю? — теперь уже задал вопрос я.
— Говорю же, Михаил Васильич, — всё с той же мрачной иронией отвечал Хованский, — не был Псков моим городом. После Гдова, как отошло свейское войско от гуляй-города, ко мне тут же заявились дворяне выборные и говорят, или ты нас к истинному царю уводишь или мы сами уйдём, а ты с королём свейским дальше милуйся, нам ему служить невместно, особенно заедино с новгородцами.
