А она вот-вот должна была грянуть…
Глава 12
Постепенно, медленно, шаг за шагом, я продолжал тайком подсовывать Кутузову свои разработки. Пользовался моментом, когда тот был в благодушном настроении, которое, к слову, бывало теперь редко. В основном все чертежи передавал Ивану Ильичу, а он уже через местных умельцев осуществлял их изготовление. Таким образом, я уже подбирался к своей цели: неуклонно повышать производительность военного арсенала армии. Сменив всякие прицелы, угломеры на калибры, я, тем самым, все ближе и ближе выходил на уровень пушечной артиллерии.
— А помнишь первый бинокль, что ты подарил Суворову? — шутил Иван Ильич, просматривая мои чертежи, — еще там, под Очаковым? Кто бы мог знать, что ты сейчас перевооружаешь уже артиллерию!
Из Киева мы вернулись весной. За это время Платов писал несколько раз, и каждый его лист пах порохом, табаком и свободой. Кутузов остался еще на некоторое время — губернаторская должность, как цепь, не пускала его в поле. А мы с Иваном Ильичом уже в дороге знали: грядет что-то новое.
Летом император Александр начинал с наигранного спокойствия. Он ходил с виду твердо, говорил в салонах об армии, о Европе, о долге. Но за внешней холодностью пряталась уязвленная гордость: ведь, по сути, после Аустерлица его взгляды стали совсем иными, в них читалась растущая подозрительность, болезненное недоверие к русским генералам, а то и вовсе презрение.
— Где у нас тот человек, пользующийся общим доверием, который объединил бы военные дарования с необходимою строгостью? — спросил он как-то при нас, в разговоре с графом Петром Толстым. Спросил, не обращаясь напрямую, а будто в пространство. Но каждый из офицеров штаба понял, о ком идет речь. Он не верил больше в Кутузова, а его молчаливую мудрость считал усталостью. В Багратионе видел храбрость, но не расчет. Аракчееву доверял дисциплину, но не ум. И потому снова обратился за спасением к чужим, а именно к тем, кто, как ему казалось, знал, как побеждать «по-настоящему».
Среди этих чужих выбор пал на старого ганноверца Беннигсена, опытного, сдержанного, но недалекого в стратегии. Именно он, по мнению государя, и был «тот человек». Его «необходимая строгость» однажды уже пригодилась в ту самую ночь 11 марта, когда Павел еще лежал теплым в Михайловском замке. Тогда Беннигсен оказался среди тех, кто вовремя понял, что назревает новый правитель.
Теперь он командовал под Пултуском.
А война с Наполеоном все не прекращалась. Половина Европы уже дрожала от передвижений полков. И хотя под Прейсиш-Эйлау русская армия показала чудо выдержки, то под Фридландом все рухнуло: мы не выдержали линии, а государь, не прощаясь, оставил союзницу Пруссию. Он давно ожидал предательства от всех, кроме себя. И потому, совершив первый шаг в сторону Наполеона, не почувствовал вины, только холодное облегчение. Чувствительная, гордая Луиза Прусская, оказавшись между предательством держав и личной болью, написала своей подруге:
«Он не заслуживает больше писем от меня… он мог забыть обо мне в момент, когда все соединялось, чтобы сделать меня беспощадно несчастной… Мир — не лучший из миров, и люди в нем — не лучшие из людей.»
И все завершилось в Тильзите, на плавучей барже посреди Немана. Июль 1807 года вошел в историю не выстрелами, а рукопожатиями. Под навесом шатра, среди зыбкого течения, Александр и Наполеон обменялись учтивыми фразами и улыбками, за которыми стояли тысячи погибших, преданные союзники и переписанная карта Европы. В Тильзите подписали два договора: один с Францией, другой с Пруссией. Россия формально становилась союзницей Наполеона, а фактически выходила его зависимой фигуранткой. Александр обещал присоединиться к Континентальной блокаде Англии, разорвав все торговые связи с прежними партнерами. Франция же сохраняла за собой все завоевания, включая герцогство Варшавское — то самое, что беспокоило Кутузова больше всего. Пруссия была унижена, Луиза подавлена, а Европа настороженно затихла в ожидании новой грозы.
Вернувшись из Киева, Михаил Илларионович оказался, по сути, не у дел. Формально его не сняли, но из всех распоряжений его устранили. Александр, увлеченный блеском встречи с Наполеоном, был убежден, что великая война завершена. Армия стояла без движения. Генералы прятались по своим углам, тратя скопившиеся богатства с куртизанками. А мой хозяин тем временем жил в пригороде Петербурга, в том самом доме, где стены все еще хранили следы старых карт с кампаний против турок. Он почти не выходил, заручившись Прохором, который почти никого не пускал. Принимал лишь самых близких. Я и Иван Ильич жили поблизости, и каждый день был похож на предыдущий: утренние прогулки, чай, обсуждение новостей из Европы, и, собственно, моя работа. Работа над тем, что я начал у Платова. На чертежной доске вырастали новые очертания в виде сборных инженерных конструкций для переправ, приборов ночного наблюдения, причем, уже в двух вариантах, а также малогабаритных акустических резонаторов, то есть предшественника полевого передатчика сигналов. Чертилось все, что я когда-то знал в своей прошлой жизни, у себя там, в цеху, на заводе. Кутузов, хотя и не разбирался в деталях, ежедневно интересовался продвижением.
— Ты как будто на шаг впереди всех, Гриша, — говорил он с тихой усмешкой. — Странно, но даже и меня теперь не пугают все эти твои штуковины.
— Это пока не нужно никому, Михайло Ларионыч, — отвечал я. — Но скоро понадобится.
— Вот и я чувствую: буря еще только надвигается. Право слово, она сделала вид, что стихла.
Александр тем временем наслаждался новыми отношениями с Бонапартом. Во Франции восхищались «цезарем Севера», как его называли. Но в самой России у нас отношение было иное. Армия роптала. Солдаты, вернувшиеся с юга, не понимали: за что было положено столько жизней? А теперь вот возникло братство с убийцей их товарищей?
— Ты, дядя, где еще войной ходил? — спрашивал молодой новобранец у старого служаки.
— Я, малец, ходил воевать турка еще при батюшке Суворове.
— А Кутуз наш, был ли он там?
— Был и Кутуз.
— А пошто государь щас его подзабыл?
— Потому как наш царь слаб умом.
Так шептались солдаты. Иногда офицеры. А генералы по большей части молчали.
И вдруг — новое движение.
Александр решает, что нужно надавить на Швецию, чтобы заставить ее присоединиться к Континентальной блокаде против Англии. Начинается война где-то там, у границ, о которой я слышал только по слухам, потому что моего хозяина никуда не зовут. Его имя даже не упоминается. Александр ставит во главе армии Буксгевдена, затем Каменского, а потом Барклая де Толли.
— Что ж, — вздохнул он, читая в «Санкт-Петербургских ведомостях» новости о начавшейся войне, — мы теперь не нужны. Пока.
Он ошибался. Потому что очень скоро судьба вновь втянет нас в самую гущу сражений. И новая война будет совсем не похожа на предыдущие баталии.
* * *
Зима в Петербурге выдалась морозной. Нева сковалась льдом. По улицам метались желтые огни фонарей, а во дворцах, напротив, блистали приемы, и все чаще в разговорах мелькало имя Наполеона не как врага, а как партнера. Император нашел себе нового кумира, но в стране царила странная атмосфера недоверия к «корсиканскому выскочке». Шведская кампания, начавшаяся в феврале, прокатилась по границе, но была далека от нас. О ней говорили в трактирах и в парадных залах, а мы с Иваном Ильичем только кивали.
— Каменский на севере, — сказал как-то он, заглядывая в окно. — Посмотрим, не повторится ли Аустерлиц.
— У него, по крайней мере, нет Вейротера, — заметил я.
— Или Александра над ухом, — буркнул Кутузов.
Он не скрывал иронии. После губернаторства, после горького возвращения в Петербург, его словно бы растворили в светских раутах, не отправили в ссылку, но и не использовали. А между тем мы с Иваном Ильичом трудились. Работали усердно, негромко, без упований на применение, но зная, что рано или поздно эти чертежи кому-нибудь понадобятся.
