— Сломить конкурента они нойштадтские купцы будут рады, — кивнул король, — но они не дураки и понимают, что Плесков я возьму себе, так что они ничего с этого не выиграют. Будет тот же конкурент, только под моей персональной опекой. Им крайне невыгодна война с Плесковом и его взятие моей армией, поэтому лишившись московских пушек, я не смогу взять города достаточно быстро.
— Но кто там остался? — удивился Мансфельд. — Ведь большая часть дворян ушла с их герцогом Хованским, кто будет сражаться за город?
— Не дворянским ополчением обороняют города здесь, Иоахим, — покачал головой король. — В Плескове остались тамошние милиционные части, которые называют городскими стрелками или как-то так. Ты видел как они умеют сражаться из-за возведённых из дерева и земли укреплений, а уж как они станут драться в городе, остаётся только гадать. И проверять теперь их крепость я не рискну, потому что не уверен, что смогу быстро разбить стены Плескова теми пушками, что привёз с собой. Да и казаки станут более чем серьёзной проблемой для нашей армии во время осады. Ты ведь помнишь, Иоахим, наше прошлое отступление из-под Плескова. Оно было не менее тяжёлым нежели твоё из-под Хандельсплатца.[1]
Король помолчал, приводя мысли в порядок. Молчал и Мансфельд, ему говорить вроде и нечего было. Однако его величество не спешил отпускать своего генерала.
— Мне не нужна была Москва, — поделился король с Мансфельдом, — особенно для Карла Филиппа. Хватит с него и герцогского титула в Нойштадте. Я хотел укрепиться здесь, на севере, выбить англичан, лишить их гавани и самой возможности торговать не через Балтику. Но теперь из-за твоей дерзости, Иоахим, я вынужден менять весь план кампании и идти к Москве, спасать сидящего в Кремле Делагарди. Ты не оставил мне выбора.
Раз Плескова не взять, то действительно оставаться в Нойштадте у королевской армии не было оснований. Своих припасов у короля явно недостаточно да и деньги кончаются, без существенных вливаний со стороны местного купечества не получится продолжать войну. А они деньги дадут только если армия уберётся из города подальше, если не к Плескову, так к Москве, ведь принявший присягу у «лучших людей» Нойштадта от имени младшего брата король не имел оснований и дальше торчать здесь. Теперь его ждала присяга в Москве, которую должны принести тамошние бояре, сидящие вместе с Делагарди в осаждённом Кремле.
— А раз виновен ты, — наставил на Мансфельда палец его величество, — то тебе и исправлять ситуацию. Оставлять без внимания Плесков я не собираюсь, а потому оставлю тебе два эскадрона хаккапелитов, и ты вместе со здешним герцогом Одоевским будешь учинять набеги на принадлежащие Плескову земли и городки, воевать с казаками Заруцкого и разорять округу. Правда, не перестарайся, я всё же имею виды на эти земли и выжженная пустыня мне там совсем не нужна.
— Значит, армию возглавите вы и Горн, — мрачно заметил Мансфельд, оставаться в тылу для него было самым страшным наказанием, а уж второстепенная война, по сути герилья, поддержка местных союзников, так и подавно, — а мне останется гонять казаков по окрестностям Плескова.
— Горн имеет определённый опыт войны вместе с московитами, — ответил король, — и он весьма ценен для меня. Кроме того, он пускай и хуже Делагарди, но знаком с герцогом Скопиным, командующим ополчением, что также важно. Но не допусти ты ошибки, я бы оставил кого-то другого здесь, не Горна, конечно, но генералы у меня найдутся. Однако я не желаю, чтобы ты, Иоахим, и дальше воевал как бог на душу положит, а не как я приказал. Я могу простить инициативу и дерзость, но не нарушение прямого приказа.
Каждое слово словно вколачивало гвоздь в гроб карьеры Мансфельда при королевском дворе. А ведь начиналась она так удачно, можно сказать, блестяще.
Отпустив Мансфельда, король устало сел в кресло. Он в тупике, и виноват в этом исключительно немецкий генерал. Была бы возможность, король отправил бы гонца в Москву, к Делагарди, чтобы выходил из Кремля и бросал эту авантюру с престолом для Карла Филиппа. Увести армию обратно в Швецию, сделав вид, что здесь ничего не было вовсе, начать переговоры с московитами, когда они выберут себе нового царя или же во время этого их общего тинга, где они будут политические проблемы решать. А самому заняться вплотную этой скотиной Кристианом Датским, решить окончательно вопрос с Кальмаром, который уступил-таки его батюшка король Карл. Быть может, с Сигизмундом Польским повоевать, чтобы совсем уж отбить у того охоту глядеть в сторону Швеции да и прихватить себе земель в какой-нибудь Литве, а то и в самой Польше. Но ведь хитрые московиты не выпустят Делагарди просто так, будут долго торговаться и тянуть время. Шведский гарнизон и союзные генералу бояре давно уже голодают, а теперь, когда вокруг Кремля сомкнулось кольцо блокады, там и до каннибализма дойти может. И не такое во время длительных осад случается, когда заканчиваются лошади, потом собаки, потом крысы и голуби. А после чем сильнее тянуть время, тем более сговорчивым будет Делагарди.
Время работает и против самого московитского ополчения, однако куда сильнее оно влияет на шведов. Это король понимал отчётливо, и не мог позволить себе промедления. Соединившись с Мансфельдом и отослав немецкого генерала воевать под Плесков, его величество был обязан идти к Москве. Выручать засевшего в Кремле и стерегущего для принца Карла московский престол Делагарди. Выбора у его величества просто не оставалось.
[1] От шведск. Handelsplats — торговое место, так называет Густав Адольф город Торжок
Глава двадцать восьмая
Тверская война
Только вести из Великого Новгорода о том, что Густав Адольф, приняв в войско разбитую рать Мансфельда, покинул-таки город и двинулся к Москве на выручку Делагарди, смогла снова объединить ополчение. Тупиковая и двусмысленная ситуация, в которой мы оказались, взяв всю Москву, кроме Кремля, не шла общему дела на пользу. Многие в Совете всея земли требовали начинать созывать Земский собор, потому что земля и так уже вся здесь, а что в Кремле засели гады с интервентами, это не так уж и важно. На Великий Новгород, остававшийся всё ещё в руках шведов и Псков, упорно стоявший за третьего вора, этим людям было как будто наплевать. Словно и не входили эти города со всей округой в ту самую землю, что собираться должна будет.
— Ни Псков ни Новгород Великий, — распинался Куракин, стоявший за то, чтобы созывать как можно скорее Земский собор и начинать выборы царя, хотя там далеко не одним этим вопросов всё ограничится, — на ополчение и ломаной копейки не дали, нет оттуда людей в Совете всея земли. — Хованского, как и прочих земских воевод, перебежавших от вора Сидорки, конечно же, в Совет не взяли. — Так отчего ж о той земле надобно печься нам нонче? Надобно Земский собор поскорее созывать потому как земле без царя долго быть нет никакой возможности. Глядите, православные, кто только на Русь Святую со всех сторон не лезет с тех пор, как нет у нас царя? То ляхи и литва с езуитами, то казаки воровские, теперь вон свеи, аки аспиды впились в самое сердце земли русской. Но будет царь — будет с ним и порядок. Будет нам всем за кого воевать! Тогда вернём Новгород Великий да погоним вора из Пскова.
Вернёте, конечно, и погоните, как же! Да вы же способны утопить в говорильне что угодно. Да сих нет ясности по вопросу, а стоит ли звать кого-то из московской боярской думы на Земский собор. Ведь там же, в Кремле вместе со шведами сидят представители самых видных родов, не просто бояре, но князья, потомки удельных правителей, с которыми, что бы они ни наворотили, приходится считаться. Нет царя, нет и предательства, судить Семибоярщину как будто и не за что, потому что земле или народу изменить нельзя, времена не те, сейчас изменяют правителю, а смещённого и постриженного в монахи Василия Шуйского за царя никто не считает. Как ни смешно, но «боярский царь», как звали его в народе, именно с боярами-то ужиться и не смог. Да и живы ли они с князем Дмитрием — бог весть, ведь даже ряса чернеца может такого человека как мой дядюшка Василий не удержать от продолжения политической борьбы. Тем более что пострижены они с братом были насильно и, как говорят очевидцы, со множеством нарушений, поэтому ему есть за что ухватиться.
