Артём не ответил. Повернулся к Лидии, взглядом велел не отставать:
— Повязку плотнее. Держи.
Лидия подчинилась, сильнее прижала бинт к ране. Николай Павлович шагнул ближе, посмотрел на пациента, морщась от запаха гноя, который не мог перебить даже карболка. Воздух в операционной стал густым, словно застоялся, а на полу отражался мутный, размытый свет лампы.
— Не похоже, чтобы он умер, — сказал Николай Павлович сухо, склонившись чуть ближе, будто рассматривал не человека, а результат неудачного эксперимента. В его голосе не было ни злорадства, ни облегчения — только холодная констатация, будто отмечал галочкой очередной пункт в списке процедур. — Повезло вам. Пока повезло.
— Повезло пациенту, — отозвался Артём, даже не пытаясь смягчить тон. Он смотрел мимо старшего хирурга, взглядом цепляясь за трещины на потолке, где клубился тусклый пар.
— Ещё посмотрим, — буркнул Николай, словно решая, стоит ли спорить. — Я сообщу главврачу.
Пальцы его слегка задели дверь, и та скрипнула, словно с досадой. Он исчез в коридоре — по-прежнему выпрямленный, с той особенной походкой человека, который считает себя единственным хозяином в этих стенах.
— Сообщайте, — бросил Артём, не оборачиваясь, и эта короткая фраза отдалась эхом в пустой, пахнущей железом и лекарствами комнате.
Когда дверь за ним захлопнулась, Лидия выдохнула — звук получился неровным, как будто сбежала из-под воды. Она смотрела на Артёма с тревогой, в которой мешались привычный страх и что-то похожее на упрёк.
— Зачем вы с ним так? Он же потом…
— Всё равно скажет, что неправ, — тихо отозвался Артём, отмахнувшись почти устало. — Я видел таких.
Он подошёл к столу, вытер лоб рукавом — пот смешался с запахом карболки. Открыл нижний ящик — тот заедал, приходилось дёргать, и от этого в помещении стало ещё тише. Внутри — комок старых бинтов, засохших, словно переживших войну, и журнал с пожелтевшими, потрёпанными страницами. На обложке бледными буквами проступало что-то иностранное.
— Что это? — пробормотал Артём, вытаскивая журнал и листая первые страницы. Бумага была шершавая, по краям потрескалась. — Немецкий…
Лидия резко насторожилась, шагнула ближе, будто хотела выхватить журнал прямо из рук.
— Не трогайте, — сказала она быстро, вполголоса, словно боялась, что стены подслушают. — Это старое, тут за такое…
— Что, нельзя читать? — Артём мельком взглянул на неё поверх очков, уголком рта едва заметно улыбнулся.
— Иностранное, — прошептала она. — Под подозрением. Спрячьте, пока кто не увидел.
Он медленно перевернул несколько страниц: аккуратные схемы органов, чернила ещё блестят в просветах, между строками — надписи Berlin, 1924, тонкие, как следы от скальпеля. Всё это пахло давней пылью, тревогой, которой пронизан воздух больницы.
— Ценное, — сказал он вполголоса. — Можно многое понять.
— Вам жить надо, а не понимать, — почти злобно прошипела Лидия, и глаза у неё блеснули страхом. — Спрячьте.
Артём тихо закрыл журнал, словно опасался, что листы зашуршат слишком громко, и засунул его обратно, глубже, под бинты.
За дверью раздался приглушённый, тягучий шёпот, в котором угадывались чужие голоса — сбивчивые, как уличный ветер. Потом тихий, почти невесомый звук — будто кто-то осторожно, с опаской, дотронулся до дверной ручки одним пальцем. Лидия мгновенно побледнела; кожа на щеках стала почти прозрачной, как у больничных привидений, которые ночуют между старыми стенами.
— Санитар опять. Он всегда слушает.
В голосе у неё было больше усталости, чем страха, но дрожь всё равно пробежала по спине. Артём, не тратя лишних слов, подошёл к двери, дёрнул её резко. В слабо освещённом коридоре что-то мелькнуло — полоска тени, призрак белого халата, растворяющийся в полутьме.
— Эй! — коротко крикнул он, с такой злостью, будто хотел пробить стену этим словом.
Ответа не было, только звук торопливых шагов — кто-то убегал, задевая плечом стену, словно боялся оглянуться.
Артём вернулся, глядя на Лидию в упор, не моргая:
— Вы его знаете?
— Его все знают. Молчит, но видит всё. А потом… — она запнулась, опустила взгляд, — куда-то уходит.
— Куда? — в голосе Артёма прозвучал вызов, будто он хотел выгрызть у этого места хоть кусок правды.
— Кто ж знает, — Лидия нервно одёрнула халат, словно тот стал тесен. — Говорят, к Степану ходит.
Артём сжал кулаки, в костяшках хрустнула злость, сдержанная и очень уставшая.
— Прекрасно.
Лидия бросила взгляд на пациента, потом снова на него. Лицо её стало тревожным, напряжённым, будто она решала, говорить ли дальше.
— Вы… аккуратнее, ладно? С вашими словами, жестами, лекарствами. Тут всё видят, всё запоминают.
— Понял, — выдохнул он тихо, не споря.
Лидия подала ему полотенце, мягко, чуть задержав на мгновение пальцы на его руке.
— Руку оботрите.
Он вытер ладонь, пальцы — по одному, тщательно, как будто стирал с себя не только кровь, но и чью-то память. Глянул на Лидию, и в этом взгляде было что-то насторожённое, будто ждал, что она скажет ещё.
— Спасибо. Без вас не справился бы.
Артём проговорил это глухо, как будто воздух в операционной сжался и не хотел выпускать ни одного настоящего слова. Он смотрел на Лидию так, будто видел её впервые — тонкие пальцы, покрасневшие от горячей воды, дрожащие плечи, взгляд, постоянно ускользающий в пол.
— Не говорите глупостей, — буркнула она, стараясь спрятать глаза, будто их можно было спрятать вообще. — Я только держала таз.
Он чуть усмехнулся, уголки губ едва заметно дрогнули, но в этой усмешке было что-то усталое и упрямое.
— Иногда это главное.
В операционной стало тише — за окном снег усилился, слепя стекло редкими, большими хлопьями. Во дворе сквозь мутную плёнку стекла виднелся асфальт, мокрый, серый, и фонари, свет которых казался потухшим. Артём вдруг обернулся: взгляд зацепился за плакат на стене, тусклый лозунг, знакомый до боли. Угол бумаги отклеился, и под ним темнело что-то старое, словно след, оставленный чужой рукой.
Машинально, не думая, он потянул за край плаката — тот легко отошёл, оголив жёлтую, дореволюционную бумагу. Под ним, прямо в середине стены, проявился рисунок крыла, нет, целого ангела — лицо стерлось, но крылья, детали, тени остались.
Лидия мгновенно схватила его за руку — пальцы холодные, напряжённые.
— Не трогайте!
— Почему? — он смотрел ей в лицо, не отпуская угол.
— Такие вещи под запретом, — зашептала Лидия так, будто в комнате было полно ушей. — Это же икона была, их закрашивали. Если кто увидит…
Артём медленно отпустил край плаката, позволив ему беззвучно упасть, закрывая картинку.
— Пусть висит.
— Лучше ничего не трогать, — сказала она, быстро пригладив плакат ладонью, возвращая всё на место. Голос стал ниже, тревожнее. — Даже воздух тут слушает.
Он кивнул, почти машинально, взглядом скользнул по окну, за которым сгустился снег, и застывший двор выглядел так, будто его залили молоком. Тени от лампы сползали по полу, по инструментам, по их рукам, делая их длиннее, чем они были на самом деле.
Через минуту дверь открылась снова. На этот раз в проёме появился санитар, бледный, с опущенным взглядом, будто его сюда загнали — он не поднимал глаз, говорил скороговоркой:
— Старший просил вас к нему.
— Передайте — приду позже, — коротко ответил Артём, не давая ни единого шанса на разговор.
Санитар пожал плечами, исчез за дверью, оставив после себя только тихий скрип и ощущение чужого дыхания в комнате.
Лидия тихо сказала, почти шепотом, будто просто решила закончить мысль:
— Он всё слышал. Всё.
Артём посмотрел на окно, где в мутном стекле отражались два силуэта — его и Лидии. Лица слились с тенями, отдалились, как будто их нарисовали чёрной тушью.
«Уже поздно», — подумал он, медленно сжимая пальцы в кулак.
Пациент дышал ровно, грудь поднималась в ритме, задаваемом кем-то извне. Всё вокруг стало ещё тише, как будто ждали чего-то нового — другого, невидимого, что неизбежно ворвётся сюда, как только они позволят себе поверить в облегчение.
