– Тогда скажите! Я не понимаю вас. Хочу, но не понимаю. Только не говорите опять, что это долгая история. Если есть, что сказать, говорите, если нет – я пойду на кухню.
Она впервые заметила на его лице улыбку. Улыбка была не жалкая и не вымученная. Ему и вправду стало весело. Он даже потрепал себя за бороду и закивал.
– Пенни – хорошая девочка. Ей осталось только научиться терпению и выдержке. Она честная и отважная, а сегодня ещё и красивая. Та, что подарила тебе краску для глаз, постоянно думает о тебе.
– Олета? Вы…
– Нет, никогда её не видел, но думаю, что в молодости влюбился бы в неё. Как и в тебя теперешнюю. С возрастом я научился по этому поводу не сожалеть. Так где ты всё-таки жила до того, как попасть в Обитель?
– С бабушкой. На окраине. В шаге от Пограничья. Разве вы это по мне не прочитали?
У них выходил странный разговор, полный каких-то намёков, подначивания и даже кокетства. В какой-то момент Ахим напоминал ей всезнающую бабушку, в другой – их соседа Каура, которого бабушка спасла ценой раны и который умел хранить внешнюю неприступность и жёсткость, особенно с женщинами. При этом Ахим явно оставался самим собой, и, казалось, просто присматривается к ней из глубины старческой головы. В детстве она слышала сказки о людях, которые как будто умеют переселяться из одной человеческой оболочки в другую, побеждать или брать в плен бывшего хозяина тела и таким образом, сменяя тела, жить бесконечно. Может, и он хочет завладеть мною?
Она встала.
– Ахим, вот ты где прячешься! А мы уж решили, что ты втихаря сбежал.
К ним подходил длинноволосый парень внешне не похожий на воина, то есть не в доспехах и вроде бы даже без оружия, однако Пенни была готова поклясться, что он умеет за себя постоять. Шел он слегка вразвалочку, как ходят люди, уверенные в собственных силах и не опасающиеся за свою жизнь. Обращаясь к старику, он с нескрываемым интересом смотрел на девочку, и его хитро прищуренные раскосые глаза говорили ей больше, нежели она хотела знать.
– Внучку повстречал? – предположил длинноволосый, останавливаясь от них на некотором расстоянии и с видом ценителя разглядывая Пенни с головы до ног. Потом, словно спохватившись, отвесил ей элегантный поклон и сделал шаг назад: – Бокинфал, к вашим услугам.
– Моя внучка сейчас уже постарше тебя будет, сынок, – как ни в чем не бывало отозвался Ахим, снова усаживая Пенни рядом с собой. – А эта милая девушка прибыла к нам из самого Айтен’гарда, где она изучает древние языки и читает по звёздам. Ты читаешь по звёздам?
– Нет, – призналась Пенни.
– Такие глаза не должны утомляться от созерцания всяких звёзд, – высокопарно поддержал её новый собеседник и при этом не предпринял попытки подсесть. – Говоря, что наша гостья просто мила, ты, по-моему, её оскорбляешь, Ахим. Она хороша как первый подснежник и прелестна, как моя мать, когда ещё не знала моего отца. Уверен, что и имя у неё подстать. Не откажите признаться, как вас зовут-величают?
Пенни почувствовала, что помимо своей воли краснеет, причём вовсе не от стыда или возмущения, как того можно было ожидать, а от тайного удовольствия.
– Пенэлла. Но вообще-то я для всех Пенни.
Длинноволосый призадумался, словно взвешивая оба имени на весах своего воображения. Между тем Пенни вспомнила, где уже видела его: вчера вечером, на лестнице, когда они с Руной поднимались в тронную залу. Она ещё решила, что ему с таким наглым взглядом гораздо больше подошла бы Олета. Но, как говаривала бабушка, Торлон тесен. Раньше она этого не осознавала.
– Мне бы не хотелось оказываться в толпе тех, кого вы называете «всеми», поэтому я бы стал обращаться к вам Пенэлла. Однако я подозреваю, что пока я проговорю такое упоительно длинное имя, вы убежите. Поэтому я изменю своим принципам и примкну к большинству. Что новенького, Пенни?
Девочка прыснула, будучи не готова к столь витиеватому заигрыванию, и посмотрела на Ахима, ища поддержки. Старик хмуро разглядывал топор.
– Ваше имя тоже не отличается краткостью, – нашлась Пенни. – Но разве вы убегаете, пока его произносят? Давайте попробуем. Бо-кин…
Он принял её ребячество и отступил на два шажка, потом рассмеялся, подошёл поближе и совершенно серьезно предложил:
– Пенни, будьте моей женой.
Ахим крякнул.
Пенни потеряла дар речи.
Бокинфал стоял, терпеливо ожидая ответа. Только пальцы, лежащие на бёдрах, чуть заметно подрагивали от волнения. Неужели он не шутит? Он ведь должен понимать, что шутка вышла бы глупой. А если не шутит, то что делать ей? Самой отшучиваться? Сделать вид, будто не расслышала или не поняла? Притвориться глухой? Дура, о чём я думаю!
– Если я соглашусь, вы дадите нам с Ахимом договорить?
Кто это сказала? Тэвил, неужели я? И что теперь?
Бокинфал устремил на неё такой взгляд, что Пенни стало не по себе. Кажется, он понял её буквально, но, поскольку она сейчас сама себя не понимала, трудно было сказать, рад он подобному ответу или оскорблён.
– Связывая себя с ней, – заговорил ставший до этого момента почти лишним Ахим, – ты взваливаешь на себя тяжёлую ношу, сынок. Этой девочке предстоит, быть может, возродить культ великих героинь прошлого и самой сравняться с ними по важности совершённых ею подвигов. И если ты потом отступишься от неё в силу гордыни или ещё почему, каким бы длинным и красивым ни было у тебя имя, ты будешь в лучшем случае забыт потомками. Так что не спеши со своими чувствами, остерегись и одумайся, пока не стало слишком поздно. Упреждаю тебя.
В подобных случаях некоторые девушки, как слышала Пенни, предпочитают падать в обморок и тем самым освобождают себя от необходимости давать пусть даже уклончивый ответ. Олета, наверное, так бы и поступила. Тайра, та, скорее всего, предложила бы этому Бокинфалу сразиться и в честном поединке решить, кто чего достоин. Но она-то не Тайра и не Олета. Что же делать? Как утро не заладилось, так теперь до вечера мучайся… Мучайся?! Почему она должна себя обязательно мучить? Почему нельзя вместо этого получать удовольствие? Разве не сказала бабушка, когда она последний раз навещала её, фразу, которая тогда показалась ей обычной, а сейчас – провидческой: для кого мученье, а для меня – леченье?
– Я подумаю над вашим предложением.
Где же это она слышала, чтобы в подобных случаях отвечали таким образом? Может быть, вчера в тронной зале? Нет, кажется. Тогда… Она смотрит на этого Бокинфала, хочет броситься ему на шею, хочет почувствовать, как он будет её обнимать и целовать, но не делает ни шагу навстречу и отгораживается ничего не значащими словами.
– Подумайте, Пенни. – Юноша отстранил прядь волос с напряженного лица. – А ты, Ахим, за меня не переживай. Уверяю тебя, что без меня ей свои подвиги будет вершить гораздо труднее. А что до потомков, то наши потомки будут хорошо помнить своего деда и прадеда.
Пенни почувствовала, что последние слова обращены главным образом к ней. Он давал понять, что, глядя сейчас во все глаза на неё, думает не только о скорейшем удовлетворении вспыхнувшего в холодном коридоре желания, но и о будущем, их будущем. Бабушка говорила, что мужчины нужны не для удовольствия, а для священного бремени деторождения. В противном случае она должна их сторониться и нисколько по этому поводу не переживать. Что она и делала до сих пор. И никогда не подозревала, что с такой готовностью поверит первому встречному, угадавшему её настрой.
– Если ты поверишь ему, – словно читал её мысли Ахим, – то никогда уже не сможешь вернуться в Айтен’гард, для которой предназначена. Не знаю, давала ли ты соответствующий обет, но наверняка о нём знаешь. Не спеши соглашаться.
Что он имеет в виду? Соглашаться жить в Обители без мужа и семьи или соглашаться стать женой? Вместо этого Пенни спросила о другом:
– Вы что-то говорили о моём долге. Расскажите. Меня убьют?
– Могут. Как и всех нас. Зависит от тебя. Сейчас мы стоим на пороге большой войны. Или великого единения. Точнее, Великого Объединения. Если ты читала «Реку времени», то видела это место. – И он воспроизвёл по памяти: – «Река времени течет единым потоком, пока не упрется в преграду, которую не сможет преодолеть, но не потечет от неё вспять, а станет шириться и набираться мощи, и тогда зальёт собой все земли, и будет в силах людских заставить её сделаться либо гибелью, либо спасением».
