Артём на всякий случай оглянулся. Двое в длинных шинелях двигались дальше по переулку, не торопясь, будто патрулировали только из спортивного интереса. Один кашлянул, поднял воротник, но даже не взглянул в сторону рынка.
Артём свернул за угол склада, пряча лицо от ветра и чужих глаз, раскрыл свёрток — там были только опилки. Серые, как пыль на чердаке, с едким мышиным запахом, будто кто-то недавно выметал ими старую конуру.
«Сволочь. Вот же...».
Он торопливо сжал бумагу, свернул обратно, будто прятал улики, и вернулся, стараясь не подходить к торговцу вплотную. Голос зазвенел, дрогнул где-то в груди, стал твёрдым на выходе:
– Это что за хрень, а? Ты мне это… ты что подсунул, слышишь?
Тип не сразу отреагировал. Задумчиво плюнул в рыхлый сугроб, ухмыльнулся уголком рта:
– Тебе чего надо? Я ж сказал — товар не трогают. Не в лавке, понял?
– Там опилки! Ты что, совсем?
– Сам согласился. Я спросил — берёшь? Ты кивнул. Всё, дружок.
– Я тебе дал пять рублей, понял? Пять! За это?
– Ты сам дал. Никто тебя не тянул. Всё по совести.
– По совести? Да это же воровство!
– Воровство? – он даже не поднял голос, только прищурился, морщины легли на переносице. – Сейчас патруль позову, глянем, кто тут вор. Может, у тебя ещё и валютка есть? Или спирт с работы тягаешь?
– Верни деньги, – голос Артёма дрожал, срывался, но не из-за страха, а потому что руки хотелось куда-то деть, а деть было некуда. – Это на детей. Ты понял?
– О-о, деточки голодают, да? А я, выходит, тут из воздуха живу? Сам думай, кто первым подохнет.
Тень вынырнула сбоку — быстро, почти молнией. Торговец не успел даже повернуть голову: его кто-то схватил за ворот, дёрнул, ударил кулаком по руке, и уже в следующую секунду тот валялся в сугробе, прижимая разбитое запястье и сыпля руганью сквозь зубы.
– Своих не трожь, понял? – голос будто с наждачной крошкой, сиплый, вытертый о бессонные ночи, но за ним ощущалась такая угроза, что мороз по коже шел, даже если ты уже закален ленинградскими зимами.
Фонарь неохотно брызнул жёлтым светом по лицу незнакомца. Скулы острые, кожа серая от усталости, подбородок зарос, а над бровью — шрам, будто кто-то ткнул ножом, да не добил. Рука перевязана грязной марлей, пальцы в крови. Гена.
Артём моргнул, пытаясь узнать этого полубродягу. Только когда тот чуть склонил голову, прищурился одним глазом, пришла вспышка — почти как укол новокаина. Палата, всё белое, будто мир вылили в отбеливатель, запах карболки и тлена. Гена тогда валялся на койке, рука пухла и синела, лихорадка жгла скулы. «Вытащишь — буду должен», — сказал он тогда, будто диктовал приговор себе самому.
– Док… – Гена ухмыльнулся, погладил шрам на щеке, будто показывал: смотри, живой, не дождались. – А я гляжу, судьба решила вернуть мне должок по-быстрому.
Торговец к тому моменту уже кое-как поднялся, морщась и прижимая руку к боку, будто от этого становилось легче. Глаза бегали по сторонам, цеплялись за каждую тень.
– Гена, брат, я ж не знал, что он твой… Ну ты пойми, мне ж не хотелось… – заговорил, заикаясь, и сделал осторожный шаг назад, будто собирался слиться со снегом.
Но Гена не дал ему этой роскоши. Рванул за грудки, встряхнул так, что зубы у торговца зацокали, как ложки в алюминиевой кружке.
– А думать не пробовал? – шипение Гены было почти беззвучным, но пробирало до позвоночника. – Это тебе не базар на Песках, это рынок. Здесь Патриарх не любит, когда дурят тех, кто под его защитой.
– Так я… ну, не знал же, Гена! Клянусь!
– Теперь знаешь.
Удар пришёлся коротко, почти не заметно — не для того, чтобы сломать, а чтобы напомнить, каково это — падать в грязь лицом. Торговец плюхнулся в снег, выдохнул облачко пара, рука всё ещё прижата к груди. Гена молча залез к нему за пазуху, выудил несколько помятых купюр и ком грязного бинта, бросил всё это в Артёма.
– Держи. Твоё.
Артём поймал, даже не успев сообразить, что именно держит. Руки дрожали — от холода или потому что хотелось рвануть куда-то прочь, скрыться, не смотреть никому в глаза.
– Я… спасибо… но ты зря, наверное…
– Не зря, – перебил Гена резко, будто отрезал лишнее. – Одна жизнь за одну. Так у нас заведено. Помнишь, док?
– Я не… я же просто… так, помог…
– Просто, не просто — тебе какое до этого дело. Я жив, значит, должен остался ты.
Он шагнул ближе, и от него запахло чем-то острым, голодным, будто от него тянет сыростью подвала. Всунул в руки Артёму ещё один свёрток — этот был тяжёлый, надёжно завёрнутый в холст. Под пальцами угадывались сало, крупа, два яйца, бережно обёрнутых в тряпку, чтобы не разбились по пути.
– Держи. Это от Патриарха. Можешь считать — аванс за совесть.
Артём смотрел на свёрток, будто тот мог вот-вот рассыпаться у него в руках, и только после паузы выдохнул, не поднимая глаз:
– За что?.. Я не просил…
– Просить тут не принято. Надо уметь брать, пока дают. Не возьмёшь — останешься ни с чем, – голос Гены был мягкий, но под ним проступал металл. – Тут по-другому не выживают.
– Я не хочу быть частью вашего…
– У тебя уже нет выбора, – спокойно перебил Гена, бросая взгляд поверх фонаря, туда, где исчез торговец. – Ты спас жизнь, док. Теперь жизнь держит тебя.
Молчание сгустилось, как туман, только снег скрипел, где-то вдалеке слышался шорох шагов и мерное, тяжёлое дыхание. Торговец будто растворился в ночи, его не осталось даже в запахе.
Гена щёлкнул спичкой, пряча огонёк в ладонях. Сигаретный дым взмыл синим вихрем, спутался с паром дыхания, тут же съеден холодом.
– Учись, – сказал он негромко, бросив острый взгляд на Артёма. – Проверяй всё сам. Всегда. Смотри, нюхай, щупай, не верь чужим улыбкам. Тут улыбки не ласкают, тут они кусаются.
Артём сжал в пальцах свёрток, глядя, как Гена уходит в тень. Хотел сказать что-то, спросить:
– Ты… ты ведь сам…
– Я другой, – отрезал Гена коротко, без особой злобы. – Я живу, чтобы остальные не думали, будто можно безнаказанно. Чтобы Патриарх был доволен.
– Кто он? – выдохнул Артём, не удержавшись.
Гена ухмыльнулся, уголок рта дрогнул, но он не повернул головы:
– Не спрашивай пока. Не время. Узнаешь — спать перестанешь.
Он выкинул окурок в снег, и в полумраке тот затрещал, погас, как комар в лампе. Гена хлопнул Артёма по плечу.
– Иди. Забери мальчишек. Завтра в этот же час под мостом. Там узнаешь, как можешь долг вернуть.
– Гена…
– Без «спасибо». Здесь не про добро. Здесь счёт.
Гена повернулся спиной и ушёл, не оборачиваясь. Снег под его ботинками хрустел почти музыкально — шаг за шагом, ровно, будто он возвращался туда, где был сто раз и ни разу не ошибся в дороге. Слабый свет фонаря растёкся по его плечам, втягиваясь в ночь.
Артём стоял под фонарём, смотрел, как в свете плывёт облачко пара — его собственное дыхание казалось отдельной жизнью, вырывающейся наружу сквозь мороз.
«Долг… аванс за совесть… Патриарх…», — всё это крутилось в голове, как дрожащий маятник.
Холод будто сдался — стал тоньше, прозрачнее, только щёки щипало, как от слабого удара. Воздух под фонарём дрожал, и на миг Артёму почудилось, что за спиной Гены мелькнула чужая тень — слишком высокая, широкая, ненастоящая, будто из копоти и сизого пара. Не человек — какая-то чужая сила, ускользающая на стыке света и темноты.
Он моргнул, и всё исчезло. Фонарь подрагивал, как старик, которому не хватает сил дожить до утра.
Артём прижал свёрток к груди и пошёл прочь. За каждым его шагом тянулась нить — липкая, невидимая, как паутина под потолком старого дома. Казалось, если остановиться и оглянуться, она натянется и хрустнет, а если идти дальше — обовьёт ноги, не давая забыть, что теперь ты связан.
Глава 28: Знакомство с экономикой выживания
Снег падал густо, лениво — не сверху, а будто из самой темноты, просачивался в каждый угол, ложился хлопьями, такими тяжёлыми, что казались не снегом, а серым пеплом. Артём стоял в жёлтом пятне под фонарём, вжимая свёрток к груди, чувствуя, как пальцы в промокших варежках цепенеют, но отпускать не хотелось. Холод впивался в кожу, проникая внутрь, и от этого всё вокруг казалось ещё более чужим и ненадёжным.
