— И кем велено? — спросил Хованский. — Сызнова на свейского короля трудишься, Граня?
— Нет ужо, — покачал головой Бутурлин. — Более того скажу тебе по дружбе нашей старой, что король свейский гостит нынче у князя Скопина-Шуйского на московском дворе того, прямо в Белом городе. Делагарди же из Кремля волей королевской вышел сам, и нынче по всем городам письма рассылают, что собирается-де Земский собор, чтоб Смуте конец положить и кому быть царём на Руси Святой приговорить.
— А чего решать-то, — рассмеялся Хованский, — когда в Пскове уже есть царь.
— Вот о нём-то, Иван Фёдорыч, — понизил тон до заговорщицкого Граня, — и прислал меня говорить с тобою князь Михаил Василич.
Фамилию князя Бутурлин называть не стал, но оба они отлично поняли, о ком именно идёт речь. Хованский не стал спрашивать, чего хочет от него князь Скопин-Шуйский, предпочёл отмолчаться, давая Гране самому говорить дальше.
— Надобно, Иван Фёдорыч, — поняв, что вопроса не будет, продолжил Бутурлин, — чтоб вор ваш, что царём себя зовёт, сам приехал к Москве. Да не в силах тяжких, лучше б без казаков вовсе, а там его уже ждать будут.
— Заруцкий с Маришкой не дураки, — рассмеялся Хованский, — кто ж отпустит царя одного в Москву-то? Без царя у Заруцкого с Маринкой тут всё из рук повыпадает, царь-то казацкий, казаки за него горой и стоят. Не будет царя, начнут разбредаться кто куда, Заруцкого уже вовсе не так как прежде уважают.
— Потому-то, — кивнул Бутурлин, — и надобно вора, что казацким царём себя зовёт, вытащить в Москву. Ляхов ещё в позатом году князь Михайло побил крепко, да в прошлом им такое в Литве устроил, что Жигимонт Польский верно крестится по-католицки всякий раз, когда при нём Архистратига Михаила попы их латынские поминают. Свейский король поражение великое под Тверью потерпел, ведают про то во Пскове? — Хованский отвечать не спешил, а Гране и не надо было его ответа, раз молчит, и так понятно, что не ведают ещё в городе ничего об исходе битвы и всей войны со свеями. — Последний остаток Смуты ваш пскопской вор и есть. Коли и от него избавиться выйдет, так и на Земском соборе всё куда скорее пойдёт.
— А Маринка с Заруцким? — засомневался Хованский. — Да ещё ублюдок воровской её. Маринка ж спит и видит как бы ей от благоверного избавиться да сынку своему московский престол отдать.
— Сам же говоришь, княже, — усмехнулся Бутурлин, — что без царя казаки от Заруцкого разойдутся. А сдюжат они с Маринкой без казаков-то?
Ответа Хованский не дал, да и не было в нём нужды. Бутурлин достаточно успел по Пскову прогуляться, чтобы понять, как тут всё теперь устроено. Большие и меньшие люди псковские явно не испытывали особой любви к новым насельникам, казакам да царёву двору, что в Кроме засели и тянули соки, а когда и прямо жилы из всех, до кого добраться могли. Уйдут казаки, кончится тут всякая власть Заруцкого и Марины Мнишек, жены сразу трёх царей Дмитриев.
— И как же мне выманить вора из Пскова? — поинтересовался у него Хованский вместо ответа.
— Того мне князь Михайло не сказывал, — пожал плечами Граня. — Сам уж измыслить постарайся, Иван Фёдорыч, ведь никто тебе чести сызнова на блюде не преподнесёт, её заслужить надобно, коли подрастерял.
Не был согласен князь Хованский, что честь растерял под Торжком, когда не стал поддерживать атаку Ляпунова на уходящих русским манером свеев. Но не спорить же по этому поводу с Бутурлиным в самом деле.
— Для того, Граня, — подумав недолго, сказал ему князь, — ты мне надобен будешь. Посидишь покуда здесь, в избе.
— И долго сидеть? — тут же задал самый животрепещущий вопрос Бутурлин.
— Покуда я царька не приведу на разговор, — честно ответил Хованский. — А в разговоре том надобно будет тебе убедить его, что приехал ты из Москвы от верных людей. И люди те говорят, будто свей побит, скоро Земскому собору быть, но допрежь собора надобно царьку самому на Москве показаться. Верные люди на престол его и возведут. Маринке же с Заруцким верить нельзя, потому как они про всё знают и думают, как бы им царька извести́, а ворёнка заместо него в цари посадить. Понял ли?
— Да понял, как не понять-то, — пожал плечами Граня. — Да только у меня денег на прокорм не осталось совсем и коня коли не заплачу за корм его да постой сведут ведь как пить дать.
— Ты скажи, где обретаешься, — махнул рукой Хованский. — Конька твоего сюда приведём, место на конюшне найдётся для него и сенцо с овсом тоже, не оскудеем от одного конька-то. Да и тебя кормить-поить буду, не боись, зачем ты мне голодный да злой надобен.
Просидел в воеводской избе Граня недолго. Спустя пару дней к нему зашёл дьяк с богатым платьем, которое старался нести осторожно, чтобы не помять.
— Одевайся, Василий, — велел дьяк Бутурлину, — Иван Фёдорыч тебя ожидает уже, поедете к царю на встречу.
Вообще на официальную встречу с третьим уже по счёту (хотя это ещё как считать) Граня не собирался, вот только выбора ему не оставили. Одевшись, он почувствовал себя едва ли не боярином, никогда прежде, даже когда при царе Василии ошивался да свергал его с престола вместе Захарием Ляпуновым, и близко так роскошно одеваться не доводилось. Тогда-то из милости давали ему денег, хватало не на всё, а тут одели, пускай и с чужого плеча, но и в самом деле что твоего боярина. Вместе с Граней и Хованским в Кром, где располагался двор очередного «царя Дмитрия», ехал небольшой отряд детей боярских, тоже одетых как на праздник, да только Граня сразу подметил, что вооружены они все до зубов. Случись стычка, справиться с их отрядом будет очень непросто.
— Заруцкий отъехал по казацким делам своим, — говорил дорогой Хованский, наставляя спутника, — а Маринка супруга своего законного ни в грош не ставит. Потому и не следит особо за ним. Так что сейчас удобней всего будет с ним переговорить, а там уж как повезёт.
Жить на княжьем дворе, который располагался к Домантовой стены, отделявшей Торг от укреплённого Довмонтова города, царь со своими двором отказался, поселившись в Кроме — наиболее надёжном с точки зрения обороны месте. Вот только проживать там со всеми удобствами не получалось. Пускай обжитые вором и его воровским двором, состоявшим в основном из казачьей старши́ны Заруцкого да челяди при «царице Марине, императрице Русской», помещения внутри Крома были выстланы дорогими коврами, а на стенах кое-где висели чудом уцелевшие среди вещей той же Марины привезённые из Польши гобелены, всё равно видно было, что все эти помещения созданы для обороны, а не для жизни. И жизнь в них совсем не сахар.
«Царские палаты» выглядели довольно скромно, даже на фоне остальных помещений. Войдя внутрь Граня едва удержался от того, чтобы присвистнуть, ведь обитал Псковский вор почти в убожестве, лишь на самой грани приличия. Ни ковра на полу, стены голые, в углу не кровать даже, простой топчан, ни стола ни стульев нет, окошко — не окно даже, а бойница, через которую из затинной пищали стрелять удобно, а вот света мало даёт. Для полного счастья не хватает только поганого ведра в углу, но видать не настолько низко ценили «казацкого царя» его же соратники.
— Вот тот человек, о котором я говорил тебе, государь мой, — заявил Хованский. — Это Василий Бутурлин, надёжный человек из Москвы. Он готов пересказать тебе всё, что сказано уже мною.
— Ну так пускай говорит, — с нетерпением глянул на Граню «царь Дмитрий», — только покороче. Время больно дорого.
— Государь… — шагнул вперёд Граня, и тут же на затылок его обрушился тяжкий удар, ноги стали как кисель и Бутурлин осел на пол.
— Одевайся в его платье, государь, — велел «царю Дмитрию» Хованский, — мешкать нельзя, прав ты, время дорого.
Ещё в расспросной князь прикинул, что телосложением и ростом Бутурлин похож на Псковского вора, которому князь принуждён был волею обстоятельств и несчастливой судьбой своей служить сызнова. Тогда же и родился у него план оставить вместо вора того самого Граню, чтоб не хватились раньше времени, а самому вместе с сильным отрядом дворян отправиться к Москве. Уж там-то он сумеет пристроить вора и вернуть себе место в ополчении. Ведь что может быть лучше, нежели самому привести на суд Псковского вора.
