Я отметил это про себя сухо, почти машинально: мир не сломан. Он вариативен. Жёстко, безжалостно, но логично.
А значит, искать нужно не «справедливость» и не «правильный путь».
Нужно искать сценарий, который можно взломать.
И, судя по всему, этот сценарий предполагал, что выживут далеко не все.
— И всё-таки, — сказал я, не меняя позы и не повышая голос, — вы ведь могли бы попробовать меня убить.
Искажённый посмотрел на меня прямо, не прищуриваясь, не отводя взгляда. Несколько секунд он молчал, словно решая, стоит ли вообще отвечать. Потом всё же сказал:
— Нам за это не платят.
Я хмыкнул про себя. Ответ был настолько прямым, что даже вызывал уважение.
— То есть, — уточнил я, — если бы платили…
— Тогда разговор был бы другим, — спокойно ответил он. — Но и тогда — не факт. Цена должна быть очень высокой.
— Настолько я дорог? — спросил я, больше из любопытства.
— Настолько ты неопределённый, — отозвался он. — А неопределённость редко окупается.
Я кивнул. Логика была понятной. Здесь вообще многое решалось не силой, а расчётом.
Мы снова замолчали. Ветер протащил между нами снежную полосу, на секунду смазав силуэты. Когда она рассеялась, я заметил, что никто из его отряда так и не сменил стойку. Ни напряжения, ни расслабленности. Ровное ожидание.
— А вы… — я посмотрел на того же искажённого, — не жалеете?
Вопрос был задан без нажима. Не как попытка вскрыть слабое место. Скорее как интерес к чужому решению.
Он не ответил сразу.
На этот раз пауза была чуть длиннее. Кто-то из его группы отвёл взгляд. Кто-то, наоборот, посмотрел внимательнее, будто хотел понять, зачем мне это знать.
— Жалеют те, у кого был выбор, — сказал он наконец. — У нас его не было.
— Всегда есть выбор, — заметил я.
— Не всегда, — ответил он спокойно. — Иногда есть только варианты. И смерть — самый плохой из них.
Эти слова не звучали как оправдание. В них не было ни просьбы о понимании, ни желания убедить. Он просто обозначил границу.
— Смерть — не вариант, — повторил он, чуть тише. — Не здесь.
Я смотрел на него и видел, что он не врёт. Его правда не была выгодной. Она была просто его.
Мы постояли так ещё несколько секунд.
Ни одна сторона не верила другой. Я это чувствовал отчётливо. Они не считали меня потенциальным союзником. Я не видел в них надёжных партнёров. Мы слишком по-разному пришли к этому месту.
Но и прямой лжи не было.
Никто не тянул время. Никто не готовил удар исподтишка. Каждый держал свои границы и уважал чужие — ровно настолько, насколько это было выгодно.
Я уже собирался уходить. Сделал шаг в сторону, обозначая конец разговора. Здесь всё было сказано. Лишние слова только повышают шанс, что кто-то решит проверить тебя на прочность.
И именно в этот момент мир снова напомнил, что тишина в нём — вещь временная.
Я почувствовал движение раньше, чем увидел. Напряжение. Сдвиг энергий. Когда внимание, до этого рассеянное, вдруг собирается в одну точку, будто кто-то резко сжал пространство.
С разных сторон из метели начали выходить фигуры.
Быстро. Слишком быстро для случайной встречи.
Обычные огневики. Не искажённые — это ощущалось сразу. От них тянуло привычным, рваным жаром, нервным, нестабильным. Огонь у них был живой, но больной. Дёрганый. Как у тех, кто давно балансирует на грани срыва.
Их было больше.
Я отметил это автоматически: слева трое, справа ещё четверо, впереди — пятеро. Кто-то ещё двигался глубже в снегу, но я не стал тратить внимание на подсчёт. Достаточно было одного факта — это не переговоры.
Они сблизились, сжимая круг. Напряжённые, с оружием наготове, но пока без атаки. В глазах — злость, страх, азарт. Всё вперемешку. Такой взгляд бывает у тех, кто слишком долго жил в состоянии охоты.
Я бросил короткий взгляд на искажённых.
Они тоже напряглись, но иначе. Кто-то из них уже смещался в сторону, перекрывая сектор. Кто-то положил ладонь на оружие, но не вынимал его. И в этот момент я понял — это не их подкрепление.
Один из огневиков шагнул вперёд, и на долю секунды мне показалось, что я его знаю.
Не лицо — выражение. Манера держаться. Взгляд, который я уже видел раньше. Где-то. В другом бою. В другом месте. Мысль была слишком быстрой, чтобы ухватить её полностью, но ощущение знакомости царапнуло неприятно.
И тогда раздался крик.
— Он нас отвлекал!
Искажённый, тот самый, что говорил со мной, резко повернул голову, и в его голосе впервые прорезалась эмоция. Злость. Холодная, сдержанная.
— Это ловушка!
Всё встало на свои места мгновенно.
Это была засада между двумя огненными фракциями. Разборка. Сведение счётов. Попытка вырезать тех, кто «предал», «исказился», «сдался».
А я оказался ровно в центре.
Как лишний фактор, который никто не планировал, но который теперь нужно было убрать, потому что он мешает. И для обеих фракций я враг.
Я медленно выдохнул и позволил себе короткую, почти беззвучную усмешку.
Ну конечно.
Мир не мог позволить, чтобы разговор закончился просто так.
Обычные огневики начали двигаться быстрее, искажённые смещались им навстречу, не нападая первыми, но и не отступая. Напряжение выросло в один миг, как перед грозовым разрядом.
Я стоял между ними, ощущая, как обе стороны уже считают меня проблемой.
Препятствием.
Всё рухнуло сразу.
В какой-то момент кто-то сорвался — и этого хватило.
Огневики пошли первыми. Резко, грязно, без построения. Живой огонь рванулся наружу вспышками — короткими, нервными, неконтролируемыми. Не удары, а выплёски. Они били по искажённым, били друг по другу, били в пустоту, лишь бы начать.
Искажённые ответили почти одновременно.
Их огонь не вырывался наружу — он резал изнутри. Холодные, плотные потоки прошли по земле, ломая ритм атакующих. Один из обычных огневиков споткнулся, будто наступил не в снег, а в вязкий лёд, и тут же получил удар в грудь — аккуратный, точный, без добивания.
Я успел сделать два шага в сторону — и понял, что мне этого не позволят.
Слева на меня уже шёл огневик с перекошенным лицом и слишком ярким пламенем в руках. Справа — искажённый, который сместился на пересечение траекторий, будто отрезая путь отхода.
Отлично.
Я ушёл вниз, пропуская удар над головой, и тут же получил толчок в плечо. Не смертельно, но достаточно, чтобы сбить равновесие. Снег под ногами превратился в кашу из следов, крови и растаявшего льда.
Думать было некогда.
Я бил по тем, кто лез ближе всего. Без предпочтений. Без оценки «кто прав». Здесь это не работало.
Один из искажённых попытался взять меня в захват, в надежде зафиксировать. Я развернулся, коротко ударил в сочленение брони, и клинок вошёл глубже, чем я рассчитывал. Он дёрнулся, попытался отступить — и я добил его уже по инерции.
Он упал молча.
Почти сразу другой искажённый получил удар в спину — огневик с безумными глазами просто прожёг его насквозь, не глядя. Тело рухнуло, и пламя тут же начало пожирать самого нападавшего, словно не различая цели.
Я отметил это краем сознания: они не контролируют себя. Вообще.
Дальше всё смешалось.
Кто-то кричал. Кто-то смеялся. Огонь вспыхивал и тут же гас под ударами ледяных техник. Холод и жар сталкивались, не побеждая, а только усиливая хаос. Люди падали, вставали, снова падали. Один огневик сгорел сам, не получив ни одного удара — просто не выдержал собственного выброса.
Ещё трое погибли в общей свалке. Их просто затоптали, прожгли, заморозили между делом.
Я двигался рывками, выдёргивая себя из опасных зон, нанося удары только тогда, когда другого выхода не было. Меня пытались убрать обе стороны — не скоординированно, но настойчиво. Для искажённых я стал катализатором ловушки. Для обычных — непредсказуемой угрозой.
Бой не имел формы.
Не было фронта. Не было цели. Только вспышки, обрывы, крики и короткие, злые решения.
