Анзан, не дождавшись вопроса, сам выпалил:
— Так отродье поймали, ваше Преосвященство!
Патер помолчал ещё с полминуты. Нахмурился.
— Как поймали?..
Глава десятая, в которой Pain the Universe, или о последствиях употребления веществ
Ар Густаве, сплюнув кровью, устало упал на колено. Его глаза обречённо обвели округу: всё… цвело. Странно, что не горело, а именно цвело, пестря буйством разнообразия и красок. Эта тварь, которая освоила новые трюки магии, стала просто неудержима.
Плющ, травы, деревья — словно бы в сюжете жуткой сказки все это ворвалось в Гелону. Корни на глазах пробивали фундаменты, цветы распускались на стенах, трупах, ещё живых людях… агония.
Насколько он был способен, Ар послал чудовищу взгляд, полный ненависти.
«Чудовище» оскалилось во все зубы и нахально произнесло:
— Что, Ар Густаве? Понял теперь, растлевающий чужих матерей, кто здесь первый по сношению?
О, да. Стеллинг. Стеллинг. СТЕЛЛИНГ! Играющий мускулами!
В дурацкой полосатой шутовской шапочке, с длиннющим носом… ростом под два с половиной метра, с широченными плечами, мощной мускулатурой (это были ШАРЫ), а также с маленькой головкой с золотыми волосами, которая на этом фоне смотрелась нелепо. И да — рожа у него была невероятно тупая.
И вот сейчас он, гнусно улыбаясь, наслаждаясь поражением противника, кривлялся прямо на поле боя.
— Я убью тебя, тварь… — прохрипел Густаве, сжимая клинок покрепче. — До последнего вздоха, до последнего…
— ХО-ХО-ХО! — полутварь сложила руки возле рта и манерно рассмеялась в сторону своим писклявым и утробным голосом. Странное сочетание, но именно так.
Затем стеллинг выпятил грудь вперёд, развёл руки в стороны, поиграл мышцами и пафосно произнёс:
— Кто с детства каждому знаком?
Невидимая толпа вокруг разразилась аплодисментами, свистом и визгом.
— Кто с добрым «пнём!» приходит в дом?
Шум стал сильнее. Густаве повертел головой в поисках источника.
— Кто неучёный ротозей, а одолел весь белый свет, а ну, скажите, как меня зовут?
Невидимые зрители вопили так, что у Густаве создалось чёткое впечатление, что их при этом порют розгами.
— Молчать, раввы! — сплюнул между тем Сильдориан в лицо врагу.
Полутварь расплылась в улыбке.
— Нет, — повернула голову в профиль, демонстрируя нечеловечески длинный нос. — БУРАТИНАТОР!
Ар зажмурился, но развидеть у него не получалось: гадёныш взорвался и заблестел кучей звёздочек, розовых сердечек, а толпа реветь начала так, что даже дракону должно было бы стать завидно.
«Буратинатор» встал на мыски и закрутился на месте.
— Патрон, вы как там? — внезапно произнёс он голосом Борлоха.
Ар наморщил лоб.
— Проснитесь же, ну!
И тут Густаве разомкнул глаза.
Видение оплетённого деревьями города, кучи мускулов, по странности оказавшихся стеллингом, и свист невидимой толпы исчезли.Над ним нависло взволнованное лицо Борлоха, освещённое огнём костра.
Ночь. Тишина. Мёртвая тишина.
И жуткая вонь.
Ар Густаве закашлялся.Лицо толстяка просветлело.
— Вашество! Вы пришли в себя! — и тут же добавил, словно бы между делом: — А то я, признаться честно… — спохватился, — с возвращением, Ар!
Густаве помолчал. Зажмурил глаза, слабо помотал головой, пытаясь изгнать из её недр странный (и страшный) сон. Что… что бы это могло значить?
Когда Густаве раскрыл глаза, Борлох уже вернулся к своему первоначальному занятию — он возился с котелком, в котором варил что-то, видимо, съестное.
Ароматное. Вкусное…Этот запах еды немыслимым чудом умудрился пробиться сквозь бушующее вокруг амбре.
К котелку постоянно тянулся осёл, крепко привязанный к дереву. Периодически он очень обиженно фырчал. Но не вопил. И как-то прихрамывал, что ли…
Свою кобылу Густаве обнаружил неподалёку, уже спящей, но не на привязи.
— Вашество… а… — подопечный снова покосился на него. — А как ваше… самочувствие?
Густаве прислушался к себе, прикрыв веки.
Болело всё. И болело жутко. Каждый укромный уголок, каждый маленький закуток… даже волосы в подмышках — и те словно бы предали владельца! Особенно болела правая рука — она была одним большим пульсирующим комком страданий.
По ощущениям — Ар чувствовал себя невероятно старой развалиной. Конечно, его возраст начинал сказываться… Но ведь он служит Тельпомешу! А дар долгой жизни, который тот щедро даёт своим воинам и священникам… двадцать пять лет ему уже — считай, глубокий старик.
— Насколько я плох, Борлох?
Вставать ужасно не хотелось. А уж попытаться выпутаться из той горы белья, в которую его завернули, точно младенца…
Борлох снова посмотрел на него. И тут же отвернулся, помешивая содержимое котелка.
— Ну… Ар…
Густаве просто физически ощутил опаску толстяка.
— Говори как есть.
Тот устало вздохнул и промолчал. Только отошёл к вещмешку и достал оттуда две глиняные глубокие миски. Разлил по ним похлёбку. Одну отложил одну в сторону, с другой подсел к нему.
— Как будто вас Ротх поджарил, вашество, — наконец вымолвил Борлох в нерешительности.
Ар поднял бровь.
— Ну, а потом он вас повалял, и скушал… после чего выплюнул обратно, затем искупал в реке…
Брови Густаве поднялись до высшей точки и сложились очень хмурым уголком.
Голос Борлоха звучал с лёгкой дрожью.
— …в общем, вашество, вам надо к жрецам. Дела ваши… не очень.
Тяжёлое молчание.
— Покажи, насколько.
Нехотя Борлох с почти что отческой нежностью достал руку Густаве из вороха тряпок; бережно, как дитя, он размотал их, точно бы чистил рухум-рухум, слой за слоем.
Наконец, показалась почерневшая пятерня.
Густаве уставился на неё. Она была не совсем обуглившаяся, но, однозначно, выглядела очень нехорошо, да и напоминала-то это скорее не ожог, а синяк… вернее, поджаренную руку, которую потом, для пущей убедительности, крепко-накрепко стукнули. Или наоборот. Ар медленно поднёс свою руку к носу, принюхался. В голову пришла идиотская мысль попробовать прожарку.
Как Ар припоминал — этой рукой он прикрыл глаза, когда рвануло. Также он её во что-то крепко вбил чисто на желании жить, в момент, когда уши уловили близкий шум реки…
Если Густаве и понимал хоть немного в везении, то сегодня выпал счастливый ррейх — очень сомнительная фортуна. Полутварь показала себя невероятно коварным противником. Откуда она только выхватила тот котелок с жидким разрушением? Призвала силу своего бога? Но почему он ничего не почувствовал? Одни загадки…
Однако тот сон…
Густаве впервые за много лет ощутил леденящий кровь ужас.И даже то, что он себя чувствовал запечённым тавером, было только меньшей из его проблем.
Кстати, а где…
— Где эта тварь? — прошипел Густаве, покуда его конечность снова заматывали.
Толстяк пожал плечами.
— А ррейх его знает, вашество. Вроде, вы оба упали в Геланику…
Предчувствие, связанное со сном, воплотилось в подозрение.
— И он не утонул, а поплыл по течению, так ведь? — сиплым голосом, еле сдерживая весь накативший страх, произнёс Ар.
Борлох почесал макушку.
— Ну, наверное. А что такое, вашество?
Густаве не ответил. Он прикрыл глаза, леденея нутром от осознания той опасности, которая сейчас движется к городу.
Между тем, толстяк отважно вооружился ложкой. Он с опаской посмотрел на Ара. Задумался.
— Вашество, не сочтите за грубость…
Густаве тяжело вздохнул. Попытался пошевелить левой рукой.Та, хоть и чувствовалась не столь ярко, но всё же оказалась сломанной и, судя по всему, не в одном месте. Инструмент не удержит, это точно.
— Хоть кому-нибудь, хоть слово…
Борлох активно закивал.
— Да, вашество! Нем, как все четырнадцать!
И поднёс ко рту Ара Сильдориана Густаве ложку, наполненную ароматным варевом.
Ар густо покраснел, но под обожжённой коркой это осталось незаметным. Он нехотя открыл рот принимая пищу.
