На экране парень потер висок, вздохнул, стал говорить мягче:
— Слушай… Я понимаю, ты вымотан. Эмоциональный фон, как бы сказать, не самый ровный, да? Мы все бываем на пределе после смен.
— Стоп. Не лечи меня, — Демьян резко перебил, глаза прищурились.
— Я не лечу. Просто… ты сам говорил, что после экспедиции у тебя всё наперекосяк.
— Неважно. Сейчас не об экспедиции.
— Тогда о чём? Про… голограмму с дедушкой? — у парня мелькнула нервная усмешка. — Ну да, звучит надёжно.
— Это не галлюцинация и не фейк. Он показал жест. Три пальца. Это был их код. Я находил его в документах комитета. У нас, в архиве.
— И?
— Этот код не используется со времён шестидесятых. Почему он на видео? Почему вообще всё это появилось именно сейчас?
— Потому что, может быть, это и есть плёнка из шестидесятых? Ты не думал? — голос стал резче, в нём прозвучала усталость. — Ты чего пытаешься добиться?
— Я хочу понять, что он знал. Что он пытался мне передать…
— Что? Предсказать будущее? Оставить подсказку? Запустить вирус внука? — он усмехнулся, но взгляд был настороженным.
Пауза зависла, короткая, тягучая.
— Ты понимаешь, как это звучит?
— Я знаю, как это чувствуется, — выдохнул Демьян. Встал, подошёл к стене, провёл рукой по холодному стеклу. Оно даже не попыталось проясниться, осталось глухим, матовым, словно нарочно отгородило его от города. — Это… как будто ты не выбираешь. Как будто уже внутри. Как будто не можешь свернуть, даже если хочешь.
— Окей, — собеседник на экране замолчал, потом заговорил мягче. — Тогда вопрос: чего ты хочешь? Продолжать копать? Двигаться по следу? Или вырубить планшет, лечь спать, проснуться человеком?
— Я не могу выключить, — Демьян посмотрел на свои руки: пальцы чуть побелели, сжимая планшет.
— Почему?
— Потому что, если выключу — так никогда и не узнаю, где он ошибся.
На экране собеседник опустил взгляд, прикусил губу.
— А если не он ошибся? — голос стал почти неслышным. — А ты?
Планшет чуть не выпал, Демьян едва поймал его на лету, руки дрожали, ладони стали влажными.
— Я не… — глоток воздуха. — Я не хотел этого. Не хотел…
— Чего?
— Быть им. Повторять. Делать то же. Я думал, я выбираю. Я думал, другой… Но, блядь, я сижу в том же кресле. В той же позе. Смотрю в экран. Слушаю голос, который не должен звучать. Это… это вообще что, а?
— Это жизнь, — тихо произнёс парень. — У тебя есть выбор, просто ты его не видишь. Ты в иллюзии наследия. Она заразна, ты сам говорил — знания, как вирус. Только вирус — это ещё и мутация. Не только повторение.
— Ты не понимаешь.
— Нет, ты не понимаешь. Ты думаешь, твой долг — его продолжить. А, может, наоборот — остановить. Спросил себя, это вообще возможно?
— Если бы я знал.
— Так узнай. Только не в два часа ночи. И не с такими глазами.
Демьян снова опустился в кресло, будто вжал себя в спинку.
— Я не спал. Третий час здесь. Пишу, читаю, анализирую. А всё это… оно будто ждёт момента, чтобы просочиться. Как будто жило во мне, только ждало — когда я сломаюсь.
— Потому что ты дал ему вход. Открыл канал. Слушай, копай, но ты сейчас не в ресурсе. У тебя руки трясутся.
— Не трясутся, — попытался возразить Демьян, но взгляд упал на пальцы.
— Трясутся. А ещё у тебя на кофейном столике три пустых чашки и один планшет, который светится всю ночь. Слишком похоже на дедушкины ночи, не находишь?
В комнате повисла тяжёлая пауза.
— А что, если… — он не договорил, запнулся. — Неважно.
— Говори.
— А что, если это не совпадение? Не просто я решил стать вирусологом… А он меня туда подтолкнул. Через рассказы, через книги, запахи, интонации… через этот код, который всегда был рядом.
— Ну, и что?
— А если это не выбор, а… заражение?
— Тогда лечись, брат. Или — используй вирус по-своему. Перепиши код. Сделай его своим.
Демьян выдохнул, словно сбросил часть веса с груди. Долго молчал, глядя в никуда.
— Спасибо, что поднял, — наконец вымолвил он.
— Без проблем. Не спи в кресле, а то через пару лет позвоночник спасибо скажет.
— Подумаю, — улыбнулся Демьян устало.
— Ну вот, уже не шаблон. Уже ты. Давай. Пока.
Связь оборвалась. Экран погас, планшет остался на коленях, чуть дрожал.
Демьян закрыл глаза. В этой полной тишине, в глубине квартиры, вдруг пришла мысль: «Если я и правда носитель… значит, могу изменить паттерн. Только вопрос — что тогда изменится вместе со мной».
Глава 4: Темпоральный секвенсор
Гудение секвенсора становилось всё сильнее, пронизывая даже через толстые слои латекса, отдаваясь в костях и глубоко в груди, словно низкая вибрация от турбины под полом. В лаборатории царил свой искусственный климат — стерильный, чуть отдающий озоном, где каждый звук был резче, каждый шаг звучал чужеродно.
Демьян замер, рука застыла над панелью — на секунду, слишком долгую для человека, привыкшего работать в режиме абсолютной отстранённости. Эта пауза ощущалась почти как нарушение протокола, как сбой в рутине. Прозрачный экран интерфейса светился тускло-голубым, отбрасывая призрачные блики на защитное стекло шлема. На нём плавно, с почти гипнотической регулярностью, прокручивались тонкие линии кода: цепочки нуклеотидов, математические столбцы, переливы 3D-моделей — кристаллы белка, шипы вируса, их структура изменялась на глазах.
Показатели мелькали в углу экрана: накопленные мутации — ровно две сотни, каждая помечена датой, часом, координатами. Темпоральная проекция — шестьдесят четыре часа вперёд, словно предсказание из машины. Погрешность — ноль целых, ноль семь. Эта цифра билась тревожно, краснела на экране, выше, чем вчера. И в этой детали, в незначительном приросте, была вся суть: в мире, где даже ошибка на сотую может стать фатальной, здесь, в стерильном свете ламп, любая мелочь могла обернуться началом конца.
— Стабилизацию сбросьте, — произнёс он в микрофон визора, — пересчёт фазы М стартовать через три… два… один.
На экране — пауза. Потом вспышка данных, и поверх интерфейса всплыла надпись: ЗАДЕРЖКА ОТКЛИКА 0.4 СЕК.
— Что за хрень… — он щёлкнул пальцем по панели.
— Центр диагностики на связи, — отозвался голос по каналу. Женский, сухой, синтетически ровный. — Мы получили сигнал нестабильности с вашего сектора. Подтвердите: это тестовая нагрузка?
— Нет, это рабочая фаза. Секвенсор даёт задержку на фазе М. Почему?!
— Диагностика не обнаружила аппаратных отклонений. Возможно, дело в массивах данных. Размер превышает допустимый предел для режима предиктивной фильтрации.
— Я знаю, что я загрузил. Я его сам собирал, — он шумно выдохнул. — Уберите ограничение. Полностью. Пусть рендерит без отсечек.
— Это против протокола, доктор Ларин. В условиях BSL-5...
— Я сказал — снять ограничение. Я лично подтверждаю риски. Доступ — D-LARIN-7-8-5. Повторяю: семь, восемь, пять.
— Принято. Подтверждение доступа получено. Ограничения сняты.
Он подался вперёд. На экране начали появляться новые слои — флуоресцентные кольца, вращающиеся модели, прогноз мутаций с временными метками и череда цифровых сигнатур, помеченных как «неверифицированные».
— Смотри, — пробормотал он сам себе. — Вот оно. Не может быть… Сектор 6B — как в третьем протоколе. Один в один.
— Доктор Ларин? — голос раздался снова. — Зафиксирован температурный скачок в вашей зоне. Вам требуется пауза?
— Нет. Работаем дальше.
Он медленно отступил назад, осторожно, будто по льду — каждый шаг отдавался глухим эхом от гладкого пола, покрытого специальным антистатическим покрытием. Лабораторное пространство искажалось: ровные световые панели под потолком не давали ни единой тени, будто воздух сам был стерилен, очищен до абсолюта. Всё здесь казалось не совсем настоящим — стены, идеально белые, будто намытые вручную до ледяного блеска, отражали только свет, не отдавая ни капли тепла. Даже дыхание не оставляло следа на пластике визора: ни одной запотевшей полоски, ни одного намёка на человеческое присутствие.
