— Разве закяат — это обязательство? — уточнил Спенсер. — Мне казалось, что это налог в пользу бедных в исламе.
— Все верно, — подтвердил Константин. — Речь идет лишь об уловках при оформлении сделок.
— Какой смысл обсуждать то, что абсолютно исключено. Фалилей ни за что не согласится на обрезание. За свою веру он стоит крепко, — отказался я твердо.
— Тогда нужно с хозяином говорить о цене. Можно договориться. С рабами в столице все хорошо — предложение выше спроса.
Миссию торговаться и обсуждать детали сделки поручили Дмитрию. Студент больше всех нас вместе взятых понимал в турецком крючкотворстве. Поднабрался опыта, пока переводил и бумаги, и непосредственно в зале суда. Что же до торговли, это у нас, греков, в крови.
Пока Цикалиоти «разводил» хозяина — дело то было долгое и спешка исключалась, — Спенсер продолжил свои расспросы моего друга-банщика. А я с отцом Варфоломеем пошел поздороваться с Фалилеем и объяснить ему, что происходит.
Восторгам батюшки не было предела:
— До чего же светлый человек, твой темный друг! Он свою работу у печи и рабское состояние рассматривает как послушничество, как испытание. А я вижу в том подвиг, как то было заведено у первых христиан. Обязательно расскажу об этом в ближайшей проповеди. К бабке не ходи, прихожане оценят!
Фалилей встретил меня с достоинством, не бросился в ноги, а спокойно пожал руку, глядя в глаза. Лишь по блеску глаз можно было понять, что он догадался о причине нашего визита.
— Я верить твое слово и молиться все получаться, — вот и все, что он мне сказал, когда мы тронулись, наконец, к судье.
Хозяин раба и Дмитрий выглядели изможденными: замучились друг друга уговаривать и отговаривать. Сошлись после нескольких часов торгов на сорока дукатах.
— Как только судья сделку утвердит, ты сразу постарайся исчезнуть, а я хозяина попробую отвлечь, — инструктировал меня Дмитрий. — По местным законам сделку можно отменить, пока обе стороны находятся в пределах видимости.
— Скажи, Дима, тебя как в школе кантонистов одноклассники звали?
Цикалиоти смутился и густо покраснел:
— Горшком, как же еще по-другому с такой-то фамилией?[3] А тебе зачем знать?
— Просто я думал, что с такими способностями должны были тебя прозвать не иначе, как Меркурием или Гермесом!
— Аааа, это комплимент, я сразу и не догадался. Тогда ты — моя противоположность.
— Это почему же? Намекаешь на мои «успехи» в торговле?
— Нет, Коста. Ты — Проводник. Гермес — не только по торговой части. Он же ещё и проводник душ из мира живых в мир мертвых. А ты — наоборот, живую душу к свету возвращаешь!
— Ой, засмущал…
Османский суд, как помнил я из рассказов гида, был скорым. Судил всех ученый человек, улем, опираясь на законы шариата и не делая разницы между мусульманами и христианами. Нас всех беспрепятственно пропустили к кади, который восседал на высоком мягком кресле-диване без ручек. С одной стороны этого кресла поставили нашу группу, с другой — хозяина Фалилея с двумя его свидетелями.
— Так, свидетели в наличии и в достаточном числе. Суть сделки: грек Варвакис, чью личность готовы засвидетельствовать двое присутствующих, желает выкупить из неволи абиссинца Фалилея, чтобы потом дать ему вольную грамоту. Я верно уловил суть дела? — уточнил судья в высоком белоснежном тюрбане. Не услышав возражений, он продолжил. — Имеет ли хозяин мукатаба к нему претензии? Не задавал ли он ему работы, которая выше его сил?
— Мой раб… — начал было хозяин Фалилея, но судья прервал его.
— Записано у Абу Хурайры: «Не говори 'мой раб» или «моя рабыня». Все вы рабы Аллаха. Вместо этого говори: «мой мальчик», «моя девочка», «мой парень» и «моя девушка». Или говори: «мой слуга» или «моя служанка»…
— Мой слуга хорошо выполнял свою работу и получал от меня добросовестное содержание и пищу, — тут же поправился хозяин Хамами.
— В этом случае ты мог бы сам дать ему свободу, если он прослужил тебе шесть или семь лет. Так поступил бы правильный мусульманин.
— Он меньше служил у меня.
— Тогда вернемся к предложению Варвакиса. Сразу скажу: оно мне не нравится.
Хотел, было, возмутиться, но Дмитрий меня остановил. Судья хитро глянул на меня украдкой, убедился, что я не попался в ловушку, и продолжил:
— Ты, гяур, хочешь заставить суд делать двойную работу. Сперва — купчая, потом — вольная грамота. Поступим проще. Фалилей попросит меня сделать китабет — запись, что он обязуется перед хозяином выплатить долг в оговоренный срок, за что получит освобождение. Сумму долга установит его хозяин, сроком выплаты укажем сегодняшний день. Деньги на выкуп, как я понимаю, наличествуют? Все верно? Есть ли возражения?
Мы дружно замотали головами в знак отрицания.
— Должен тебя предупредить, хамамщик, что в данном случае не будет действовать принцип отменяемости сделки. Ты это понимаешь? Согласен с тем, что при передаче тебе абиссинцем золота в присутствии свидетелей и судьи наступит момент полного выполнения сделки сторонами? — хозяин раба согласно кивнул, и судья обратился к Фалилею. — Твоим документом, заменяющим вольную грамоту, станет китабет, который мы оформим в виде договора. Береги его. Есть ли какие-либо возражения? Что-то осталось непонятным?
Мы дружно выразили свое согласие на столь быстрое и простое решение.
— Да будет так! — торжественно завершил прения кади.
Я внутренне восхитился простотой и мудростью гражданского судопроизводства у османов. У нас замучился бы бегать на судебные заседания, к адвокату и к нотариусу, собирать кучу бумажек даже в таком несложном деле, как наше. И оформленного решения суда ждать месяц, а то и больше. А тут, не отходя от кассы, все получили на руки за 15 минут. Это стоило отметить.
Всей дружной компанией, весело переговариваясь, то и дело похлопывая Филилея по плечу, мы отправились в Перу. Распрощались со Спенсером, необычайно довольным своим участием в судебном заседании и получившим массу впечатлений, у ворот в русское посольство. Ему — чуть вперед и направо, а наш путь лежал в кофейню, где я в первый раз встретился с Дмитрием. По дороге в одном из модных магазинов на Гран рю де Пера, не считаясь с расходами, купил Фалилею длинную мавританскую рубашку. Он сразу приобрел вид свободного человека.
Пришли в кофейню, расселись в уютном дворике под чинаром — огромным платаном, раскинувшим зеленые ветви во все стороны. Дмитрий отпросился на полчаса добежать до Посольства и узнать, нет ли к нему каких-либо поручений.
Я, развалившись в тенечке на небольшом диване и попивая кофе, наслаждался восточным кейфом и ощущениями человека, сделавшего дело.
«Сделал дело — гуляй смело!» — подначил сам себя.
Бросил взгляд на Фалилея. Еще непривыкший к своему новому статусу свободного человека, он никак не мог скинуть сковывавшего его напряжения. И это напряжение ощущалось не только в его позе — он сидел неподвижный, словно насаженный на кол, — но и во взгляде. Это был взгляд человека, каждую секунду ожидающего подвоха и очередного удара судьбы…
«Теперь ему предстоит по капле выдавливать из себя раба!»
Фалилей почувствовал мой взгляд, посмотрел на меня. Губы его разжались в чуть дрожащую улыбку. Он коротко кивнул, очевидно выражая мне свою безмерную благодарность. Ответной улыбкой и кивком я принял эту благодарность и подбодрил его. После этого ему удалось чуть скинуть напряжение.
Я вернулся к своим мыслям. Усмехнулся, ясно осознав, что свободный человек Спиридон в предыдущей своей жизни в действительности был большим рабом, чем раб Фалилей. И это еще вопрос, кому из этих двух нужно выдавливать из себя раба. Фалилей жил до сегодняшнего дня поганой жизнью, но с неистребимой верой в душе. Спиридон — нормальной и сытой, но без поступков и дел.
«Я, ведь, на самом деле, больше радуюсь не тому, что, действительно сделал большое дело, освободив совершенно чужого для меня, но хорошего человека. А тому, что я это СДЕЛАЛ. Не спрятался от проблемы, не остался сидеть на жопе ровно, а сделал! И, если я сейчас заслуживаю награды, то, в первую очередь не за то, что Фалилей стал свободным человеком, а за то, что я не испугался и ввязался в эту драку!»
