Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел

Я написал. Протянул капитану.

Капитан прочитал. Долго думал. Потом достал карандаш и расписался в углу.

— Это единственный документ в батальоне, — он вернул лист. — Всё остальное сгорело под Могилёвом.

— Значит, с него батальон и начнётся.

Он ушёл. Старшина ушёл за ним, с пилоткой. Пилотка была Вяткина.

— Пилотку, — Вятка встал.

— Вернет.

— Старшина — и вернет?

— Тогда напишем акт.

Из пополнения нам дали одного. Парень был из-под Калуги, лет двадцати, в новой гимнастёрке, и на всё смотрел голодными глазами — не на еду, на всё сразу. «Максим» он разглядывал, как корову, которая сейчас лягнёт.

— Товарищ ефрейтор.

— Ну.

— А «максим» — это в честь кого?

Гринюк перестал набивать. Вятка перестал сопеть. Зыков поднял голову.

— В честь Максима Горького, — ответил я. — Писателя. Он его и придумал. В Нижнем Новгороде.

Парень кивнул. Посмотрел на кожух с уважением.

— А почему с водой?

— Потому что Горький. — Зыков сел и торжественно заявил голосом Левитана: — «Пулемёт „максим“ системы Горького охлаждается водой, ибо горит».

Баранчук хрюкнул. Гринюк вернулся к ленте. Парень посмотрел на Зыкова, на меня, на кожух.

— Вы шутите.

— Шутим. Его придумал американец. Максим. Фамилия такая.

— А Горький?

— А Горький «На дне» написал. Ты ленту подавать умеешь?

— Никак нет.

— Гринюк, покажи ему. Только про Горького не рассказывай, он поверит.

После обеда я обернулся к станку, а у станка сидел Шилов и щупал вертлюг.

Сидел, собака, так, будто отходил на час, а не терялся хрен пойми где почти месяц. Гимнастёрка чужая, с чужого плеча. Сапоги новые, не по размеру: где-то уже успел найти. Из правого голенища торчала ложка. Та самая, с двумя буквами.

— А щита нет, — определил он вместо здравствуйте.

Вятка уронил шланг. Гринюк привстал. Баранчук пошёл через позицию так, что дрогнул бруствер, сгрёб его и поднял — вместе с сидором, с сапогами, со всем.

— Живой, — констатировал Вятка, как диагноз.

— Да куда я денусь? — просипел Шилов из баранчуковских рук. — Семён. Семён, поставь. Раздавишь — опять искать будете.

Поставили. Обступили. Зыков смотрел на него и беззвучно шевелил губами — снимал, про запас.

— Ты где был?

— Шёл.

— Месяц?

— Ну, заходил кое-куда. — Он повёл сапогом, сапог блеснул.

— На Днепре что было?

— Мина. Санитарную повозку перевернуло, я раненых таскал. Потом наших не нашёл, пошёл с чужими. Чужие шли не туда.

— А нас как нашёл?

Он пожал плечами:

— Спрашивал, где пулемётчик Федя.

Вятка засопел.

— Справедливо, — заметил я.

— А повозка ваша где? — Шилов оглядел хозяйство. — Нюра где?

Никто не ответил. Он посмотрел на Баранчука и больше не спрашивал.

— Тебя в списках провели «не установлено», — я вытащил его сидор из баранчуковских рук, пока не отняли насовсем. — Комиссар писал.

— Правильно писал. Я и был не установлено. — Он забрал сидор, развязал и вывалил на плащ-палатку полмешка сухарей и шмат сала в тряпке. — Теперь устанавливайте обратно.

Калужский стоял с краю и переминался.

— А это кто? — Шилов кивнул на него.

— Калужский. Тебя замещал.

— Плохо замещал. — Шилов оглядел станок. — Щита-то до сих пор нет.

Позиция была на высоте. Не на самой — на скате, ниже гребня, в кустах. Впереди, внизу, — луг, ручей, за ручьём деревня. Деревню было видно целиком: церковь без креста, три уцелевших дома, остальное — печи. Немцы сидели в деревне и за ней. Наша пехота лежала на лугу, перед ручьём, в окопах, которые копали неделю.

Пулемёт стоял на скате, а пехота — внизу. Между нами — двести метров и метров тридцать по высоте.

Кожемяко смотрел на это, стоя рядом с «максимом».

— Довнар, пехота пойдёт в атаку. Через ручей, на деревню.

— Пойдёт.

— Вы будете стрелять ей в спину.

— Через головы, товарищ лейтенант. Это называется «через головы».

— Я знаю, как это называется. Я не знаю, как это делается.

— Я тоже. Но это считается. — Я присел у станка. — Нам нужен угол. Мы выше на тридцать метров. Пехота — в двухстах. Деревня — в шестистах. Пуля летит по дуге. Если дуга проходит над пехотой выше человеческого роста с запасом — можно.

Он снял очки.

— Это геометрия.

— Это она, да.

— Дайте бумагу.

Бумаги не было. Он достал из планшета карту, перевернул, взял карандаш. Начертил. Точку — нас. Точку — пехоту. Точку — деревню. Провёл линию. Провёл дугу. Написал сбоку цифры, зачеркнул, написал другие.

— Прицел — по дальности до деревни. Шестьсот. Пуля в двухстах метрах от нас будет на высоте… — Он посчитал. — Восемь метров над лугом. Плюс наши тридцать. Плюс превышение траектории. Над пехотой — запас достаточный.

— Значит, можно.

— Можно, если пехота не встанет на плечи друг другу.

— Не встанет, товарищ лейтенант — нахера оно ей?

Он посмотрел на чертёж. Потом на луг. Потом сложил карту и убрал.

— Я это считал первый раз в жизни.

— Я тоже. Просто я знал, что это считается.

Наша артиллерия ожила в шесть и начала работать по деревне. Долго, минут сорок. Деревня закрылась пылью, церковь пропала, потом показалась снова, без половины колокольни.

Пехота внизу зашевелилась.

— Гринюк.

— Заправлена.

— Вятка.

— Булькает.

— Зыков, ты смотришь. Как только пойдут — скажешь.

Зыков лёг на бруствер, глядя на луг. Прошла минута. Внизу встал один, потом ещё несколько, потом цепь. Пошли.

— Пошли.

Я взялся за ручки. Прицел стоял на шестистах. Мушка легла на околицу деревни, туда, где за плетнём лежала их пехота. Отсюда её было видно — не людей, а вспышки. Они начали стрелять по цепи.

Дал.

«Максим» ударил ровно. Лента поехала. Трассеров в ней не было — они лежали у старшины, по акту. Пули ушли над лугом, над цепью, туда, где вспышки. Вспышки стали реже.

Цепь шла. Пули проходили над головами своих и уходили туда, куда им положено.

— Пар.

— Вижу.

Вятка держал шланг. Пехота дошла до ручья, полезла в воду. С околицы ударил пулемёт. Их. Короткими, по двое, ровно, как отбивают такт. Цепь легла в ручье.

— Гринюк. Видишь?

— Вижу. Плетень, второй дом.

Я довернул. Дал длинную — по плетню, по второму дому, по тому месту, откуда шли короткие. Плетень лёг. Пулемёт замолчал.

Цепь встала. Пошла через ручей.

— Лента!

Вторая. Шилов принёс воду раньше, чем я попросил, и поставил ведро под руку Вятке.

Кожемяко ушёл вниз, когда цепь была на том берегу.

Я это увидел не сразу. Он стоял рядом с «максимом», потом пришёл посыльный от комбата, что-то сказал, и лейтенант пошёл вниз по скату. Быстро, почти бегом, с MG-34 на плече, с двумя коробками на ремне.

— Товарищ лейтенант!

Он обернулся.

— Ротный убит. Рота залегла у плетня. Я — ближний командир.

— Мы пулеметный взвод!

— Я — ближний командир, Довнар. Прикройте.

Он пошёл. Я смотрел, как он спускается по скату, потом по лугу, потом по ручью. Вода была ему по колено. Он держал пулемёт над головой.

— Гринюк.

— Третья.

Я перевёл прицел на пятьсот. Цепь лежала у плетня. За плетнём — дома, за домами — их. Вспышки шли из-за печей, из окон, из подвала третьего дома.

Дал по подвалу. Потом по окнам. Потом снова по подвалу.

Внизу, у плетня, встал человек с пулемётом. Один. В очках. Он стоял во весь рост и махал рукой, и я видел, как рядом с ним встают другие. Не сразу. По одному. Потом — цепь.

Он пошёл вперёд первым.

Дал ещё длинную по подвалу. Лента шла. Пехота перелезла плетень, пошла между печами. Кожемяко шёл впереди, с пулемётом у бедра, и стрелял на ходу, короткими.

Он лёг между вторым домом и печью, выронив пулемет.

Цепь прошла мимо него и дальше, между печами.

— Лента!

Вятка вставил. Я дал длинную по третьему дому, по тому, что от него осталось. Потом по окнам. Потом по подвалу. Из подвала больше не стреляли.