На побелённой стене, чуть выше лавки, мелькнула широкая, искажённая тень гривны — она будто повисла в воздухе, неразличимая, но ощутимо тяжёлая. Тень дрожала, скользила по неровностям дерева, исчезала и возвращалась с каждым новым дыханием пламени, будто напоминая: даже когда гривны нет на руке, вес её всё равно остаётся.
Владимир вошёл почти бесшумно, но Кира вздрогнула, словно по спине пробежал холодный сквозняк. Воздух сразу изменился — стал плотнее, настороженнее. Его шаги по дощатому полу были удивительно лёгкими для такого человека, но всё равно слышались, будто дерево само выдавало присутствие чужого.
Он подошёл близко, и в наступившей тишине раздался короткий, резкий металлический звук — словно обломок цепи или старинная монета ударилась о дерево. На стол перед ней лёг какой-то предмет — лёгкий, но с отчётливым звоном, будто внутри него таился скрытый вес.
— Зимой будет тепло, — сказал он.
Кира подняла глаза. На столе лежала белая лисья шкурка — густая, мягкая, с блеском, словно её только что сняли.
— Возьми, — добавил он. — Это не приказ. Просто носи.
— Зачем? — спросила она.
— Чтобы не мёрзла, — ответил он.
— У меня есть плащ, — возразила она.
— Этот лучше, — сказал он, пожав плечами. — И красивее.
— Я не просила, — ответила она.
— Не всё в жизни просят, — сказал он спокойно, но его нижняя челюсть слегка дёрнулась, будто он сдерживал раздражение. — Иногда просто дают.
— А иногда дают, чтобы показать, кто сильнее, — возразила она.
— Хватит, — сказал он, шагнув ближе. — Я не про это. Я не хочу, чтобы ты ходила в старой холстине. Люди смотрят.
— Пусть смотрят, — ответила она.
— Они смотрят на меня, когда видят тебя, — пояснил он.
— Вот именно, — сказала она.
Он сжал губы, затем протянул руку, поднял шкурку и набросил её на плечи Киры.
— Вот и всё, — сказал он глухо. — Теперь тебе тепло.
Кира сняла шкурку, аккуратно сложила её и положила обратно на стол.
— Спасибо. Мне не нужно, — сказала она.
— Зачем ты всё время сопротивляешься? — спросил он.
— Чтобы помнить, кто я, — ответила она.
Он коротко усмехнулся.
— Да кто ты здесь? Без имени, без рода, — сказал он.
— Тогда зачем тебе всё это? — она кивнула на мех. — Для кого эта игра? — спросила она.
— Это не игра, — ответил он, взяв шкурку и проведя пальцем по меху. — Знаешь, сколько стоит белая лиса? Сорок кун за хвост. Это тебе не тряпка.
— А человек? Сколько стоит человек? — спросила она.
Он поднял взгляд.
— Не начинай, — сказал он.
— Я просто спрашиваю, — возразила она.
— Хватит, Кира. Возьми и носи. Я не повторю дважды, — потребовал он.
— Тогда не повторяй, — ответила она.
Он резко положил мех обратно, так что со стола слетела пучка сухой травы.
— Делай, как хочешь. Только потом не жалуйся, — сказал он.
Он развернулся и вышел.
К вечеру Кира медленно спускалась по узкой улочке нижнего посада, прижимая к груди маленький узелок, обмотанный потрёпанной тряпицей. Ветер свистел вдоль стен, гнал по земле колючий, мелкий снег, который тут же таял на щёках, оставляя мокрые дорожки. Люди спешили мимо — кто с корзиной, кто с поленом на плече, — лица у всех были укутаны шарфами, на глазах усталость, тревога, равнодушие к чужим бедам.
Запахи смешивались в тяжёлую, удушливую пелену: дым от печных труб, горелая солома, кисловатый навоз, — всё это висело в воздухе, въедаясь в одежду, пропитывая город снизу доверху. Возле чёрного, закопчённого крыльца, прямо на холодных камнях, сидела старая вдова. На ней были тонкие обмотки — бледные, почти прозрачные, как вываренная бумага; из‑под них торчали узловатые, синие от холода пальцы. Она почти не двигалась, только иногда прижимала к губам ладонь, будто согревая дыхание, и взгляд её скользил поверх голов прохожих, не цепляясь ни за одно лицо.
— Эй, бабушка, — позвала Кира. — Холодно?
— А ты кто такая? — прищурилась старуха. — Из терема?
— Просто Кира, — ответила она.
— Кира, не Кира, а по голосу слышно — не наша. Что надо? — спросила старуха.
Кира развернула узелок и достала мех.
— Возьми, — сказала она.
— Что это? — спросила старуха.
— Шкура. Белая лиса. Тёплая, — пояснила Кира.
— Э-э, нет, нет, мне такое нельзя, — замахала руками старуха. — Это княжье.
— Теперь твоё, — сказала Кира.
— Перестань, — возразила старуха. — За такое и голову снять могут.
— Возьми, — твёрдо сказала Кира и сама накинула мех на плечи старухи. — Застегни под горлом, вот так.
Старуха стояла, дрожа.
— Батюшки, какая мягкая, — сказала она, проведя рукой по меху. — Я такую только на иконах видала.
— Грейся, — сказала Кира.
— А тебе что? — спросила старуха.
— У меня другое тепло, — ответила Кира.
— Благодарю тебя, дитя, — сказала старуха, низко поклонившись. — Господь вернёт тебе добро.
Кира молча кивнула и пошла прочь.
С утра во дворе кипела жизнь — кто-то возился у сарая, менял изношенные ремни на сбруе, кожа лязгала о железо; у колодца сгрудились двое подростков, вытаскивали ведро за ведром, брызги воды тут же превращались в ледяные капли на досках. Кира вышла на крыльцо с тяжёлым коромыслом, едва ступила на двор, как замерла на месте.
Посреди двора, в полушубке нараспашку, стоял Владимир. Он разговаривал с дружинниками — трое мужчин, вооружённых, внимательно слушали, кивая, а кто-то нервно теребил ножны на поясе. В голосе Владимира слышался ледяной металл, все напряжённо ждали его слова. Но вдруг он повернулся, заметив движение — и увидел старуху.
Старуха медленно шла через двор, закутавшись в белый, выцветший мех, что казался почти прозрачным на холоде. Она низко кланялась каждому встречному, ловко обходя грязные лужи, и глаза её блестели настороженно, чуть суетливо. Люди расступались перед ней, кто-то крестился, кто-то тихо бормотал пожелание доброго дня.
Владимир смотрел на неё несколько секунд, лицо его напряглось. Он сразу всё понял — по походке, по этим поклонам, по тому, как все вокруг вдруг стали осторожнее, словно ждали беды.
— Что это? — спросил он тихо, будто сам себя.
Никто не ответил. Он подошёл к старухе и остановил её.
— Откуда у тебя это? — спросил он.
— Ой, — старуха запнулась, глядя в землю. — Мне дали.
— Кто дал? — уточнил он.
— Девица из терема. Та, что с травами, — ответила старуха.
Кира стояла чуть в стороне. Их взгляды встретились. Владимир медленно подошёл к ней.
— Ты что, с ума сошла? — спросил он.
— Нет, — ответила она.
— Это был дар, — сказал он.
— Я передала его дальше, — пояснила она.
— Ты издеваешься? — спросил он.
— Она мёрзла, — ответила она.
— И что? Все мёрзнут. Я дал его тебе, — сказал он.
— Я не мёрзну, — возразила она.
— Ты делаешь это специально, — сказал он.
— Может быть, — ответила она.
Он смотрел на неё молча, затем размахнулся и ударил кулаком по стене сруба. Раздался глухой звук, дерево треснуло. Кровь выступила на его костяшках.
— Клянусь Перуном, — выдохнул он, не глядя на неё, — ты меня не сломишь, женщина.
Он двинулся прочь, даже не обернувшись. Шаги были быстрые, решительные; вокруг него расступались молча, словно боялись задеть взглядом. За спиной раздались глухие, гулкие голоса — кто-то затаил дыхание, кто-то что-то шептал, но никто не посмел окликнуть.
Старуха остановилась на середине двора, крепко прижав к груди облезлый белый мех. Она замерла, потерянная, растерянная, её острые глаза метались по лицам, пытаясь понять, что случилось. Все оборачивались, но никто не протянул ей руку — только шагали дальше, пряча лица.
Кира осталась одна посреди двора. Крупные снежинки медленно падали на волосы, таяли, превращаясь в ледяные капли, которые стекали за шиворот. Было тихо, как в церкви перед службой.
