– А что в этом такого скверного? – удивился я, чистя куском сукна, оторванным от казацкого кафтана клинок палаша.
– Они тебе грудь не прожгут? – не слишком вежливо вопросом на вопрос ответил поручик.
– Не прожгут, – ответил я. – Казаки сейчас наши враги. Злейшие враги! Они нас щадить не стали бы, побросай мы палаши. Растерзали бы, разорвали на куски.
– Откуда такая уверенность? – поинтересовался Самохин. – Воюют же против нас перебежчики от Кара и офицеры гарнизонов…
– Вы что такое говорите?! – вскричал я. – Да вы понимаете, что за такие слова бывает! В военное время!
– Да плевать мне на это! – так же громко крикнул Самохин. – Я – офицер и дворянин, имею право говорить, что захочу!
– Вот потому нас казаки и били поначалу, – заметил подъехавший к нам Коренин, – что каждый офицер, что хочет, то и воротит. А воевать некому.
– Я, по-вашему, господин ротмистр, не воюю? – опасным голосом поинтересовался Самохин.
– Ваш вызов я уже давно принял, – ледяным тоном ответил Коренин, – с условием, что драться будем после войны.
– Я это помню, господин ротмистр. Очень хорошо помню.
– Похоже, поторопился я, говоря, что могу оставить на вас с Самохиным эскадрон, – как бы самому себе произнёс Коренин. – Тут надо подумать, хорошо подумать.
Этот разговор испортил мне настроение, поднявшееся после столь удачной боевой операции.
По возвращении в Уфу отдохнуть нам дали недолго. Нашему полку, а также сибирским драгунам было приказано окончательно подавить восстание в Уфимской и Исетской губернии. Наш эскадрон носился по уфимским степям, громя отряды башкирских полковников Юлаева. Это оказалось куда проще, чем представлялось вначале. Не смотря на крайнюю многочисленность повстанцев и немалый район, охваченный восстанием, сражаться со слабо вооружёнными отрядами башкир было очень легко. Нередко эти лихие на вид степные конники обращались в бегство, едва завидев наши мундиры, не смотря на численное преимущество вдвое, а то и втрое против нашего. Но самое неприятное ждало нас, когда башкиры перешли к партизанской тактике.
Наш эскадрон въехал в небольшую деревеньку, основное население её составляли ссыльные и беглые. Они боялись глаза поднять на нас, то и дело отводили взгляды, ломали шапки. В общем, вели себя самым непристойно-раболепным образом.
– Такие в глаза не глядят, – говорил мрачный, как туча, Самохин, – а только отвернись, тут же нож в спину всадят.
– Не всадят, – отмахивался поручик Озоровский. – Они же отлично знают, что мы сотрём всю их деревеньку в порошок за одного нашего.
И тут, словно в поддержку слов Самохина из-за крыш низеньких домов деревеньки полетели стрелы. Они «клевали» людей и лошадей, карабинеры падали в грязь, которую месили ногами перепуганные запахом крови лошади. Каторжане же, как будто сговорившись с циничным поручиком, прыгали на крупы позади солдат, действительно, тыча ножами в спины. Один такой вцепился мне в плечо и попытался ударить куда-то под лопатку. Я врезал ему локтем в лицо, скривившись от боли, лезвие ножа прошлось мне по рёбрам. Я продолжал бить врага по лицу, пока он не свалился, успев прежде ещё дважды ткнуть меня ножом. Развернув коня, я выхватил палаш и обрушил его на голову поднимающемуся на ноги каторжанину. Тот рухнул, схватившись за окровавленный лоб.
– Руби их в песи! – закричал ротмистр Коренин. – Ирашин, на правый фланг! Озоровский, на левый! Разгоните башкир!
– Есть! – ответили мы.
– Взвод, за мной! – скомандовал я, и мы помчались к кривым домишкам, раздавая удары палашей направо и налево. – Карабины к бою!
Башкиры, видимо, прятались в сараях, амбарах и ригах, а когда мы втянулись в деревеньку, выехали – и открыли по нам огонь из луков. Они так и стояли на окраине, пуская навесом стрелу за стрелой, не особенно беспокоясь в кого они угодят – в карабинера или каторжанина. Когда мы атаковали их, они хотели по своему обыкновению отъехать на полсотни саженей и обстрелять нас, именно поэтому я и приказал готовить карабины.
– Взвод, залпом! – приказал я, как только все карабинеры мои выехали из-за домов и башкиры, как я и предполагал, обратились в бегство. – Огонь!
Полтора десятка карабинов – именно столько солдат осталось у меня в строю к этому моменту – выплюнули свинцовую смерть в спины башкирам. Некоторые из них попадали с сёдел, а сам треск залпа подстегнул остальных.
– Заряжай! – командую я, засыпая порох в ствол пистолета. Далековато, конечно, для моего короткоствола, но тут важнее звук лишнего выстрела, чем попадание пули. – Огонь!
Нас снова окутало облако пороховой гари. Башкиры рванули ещё быстрей, только подковы засверкали.
– Возвращаемся, – спрятал я пистолет в ольстру. – Палаши вон!
Но когда мы вернулись в деревеньку, там всё было уже кончено. Лишившись поддержки башкир, обстреливающих нас, каторжане долго не смогли противостоять двум взводам карабинеров, быстро опомнившихся от первого шока. Взвод Озоровского также легко разогнал башкир, и он вернулся практически одновременно с нами.
На единственной улочке деревни каторжан валялись несколько десятков трупов людей и лошадей, корчились в грязи раненые. Среди них ходили унтера, понимающие в лекарском деле, поднимая на ноги и сажая в сёдла тех, кого могли. Другие выносили убитых карабинеров и следили за группой каторжан, что таскали убитых товарищей и копали могилы.
В пылу битвы я успел позабыть о ранах, нанесённых мне каторжанином в самом начале, и потому был весьма удивлён проявленному ко мне повышенному вниманию фельдшеров.
– Дык, вашбродь, у вас же весь мундир на спине и боках в крови, – развёл руками унтер Сергеев.
Я провёл ладонью по начавшему побаливать боку, пальцы были в крови.
– Перевязывай поверх мундира, – приказал я, спрыгивая с седла. – В расположении лечением займутся.
– Дык, мы всех так, – кивнул он, разматывая кусок полотна, – поверх мундира.
Когда всех раненых перевязали, а мёртвых похоронили, Коренин скомандовал:
– Эскадрон, возвращаемся.
Подобные случаи стали чем-то вроде закономерности. Башкиры Юлаева перешли к сугубо партизанской тактике. Уже день спустя, мой взвод попал в засаду в пяти верстах от Уфы. Чтобы срезать дорогу, я направил взвод через небольшую рощицу. Сколько там ждали нас – или кого угодно другого – башкиры, не знаю. Они прыгали на нас с деревьев, натягивали между стволов верёвки, накидывали нам на шеи арканы.
– Карабинеры, огонь! – кричу я, выхватываю пистолет и стреляю в ближайшего башкира – тот падает с дырой против сердца.
Прячу пистолет и выхватываю палаш, рублю некоего башкира, высунувшегося из-за дерева с древним мушкетом в руках. Трещат выстрелы карабинов, свистят пули, враги падают, но в бегство обращаться не спешат. Они кидаются на нас с короткими копьями, саблями и ножами. Их бьют палашами, прикладами карабинов, швыряют под копыта. И вот, всё кончено, о разведке можно забыть, слишком много раненых, да и коней на всех не хватает. Пришлось возвращаться в Уфу.
– Разбить Юлаева нам не удастся, – качал головой Самохин. – Потому нас и перебрасывают из Уфы.
Мы сидели в офицерском собрании Казанского кирасирского полка. Со времени засады в роще не прошло и двух дней. С тех пор наш полк перестали использовать для борьбы с иррегулярной кавалерией Юлаева, для этого в Уфу был переброшен практически в полном составе Луганский пикинерный, а мы должны были скорым маршем идти на соединение с князем Голицыным в Оренбург, куда он недавно с триумфом вступил.
– Что-то там серьёзное затевается, – продолжил тему секунд-майор. – Где это видано, четыреста с лишним вёрст приказано одолеть за два дня? Да мы лошадей загоним.
– Этих загоним – новых выдадут, – пожал плечами поручик Ерышев, вернувшийся к своим обязанностям командира первого эскадрона, в связи с тем, что маршевый эскадрон был исчерпан полностью.
– Зря ты так, Ерышев, – покачал головой Брюсов. – Кони ведь, в отличие от нас, твари безмолвные, ни в чём не повинны. За что их губить?
