Спустя ещё четверть часа «единороги» пробили брешь и во второй стене, в бой пошли рабочие батальоны. На сей раз третий и пятый. Кутасов навёл бинокль на их позиции. Перед шеренгами солдат в зелёных гимнастёрках гарцевал на своём вороном комиссар Омелин.
– Интересно, – сказал Пугачёв, – что он им там вещает.
– Солдаты, – говорил комиссар Омелин, твёрдой рукой сдерживая рвущегося от грохота и пороховой вони коня, – вон там, за стенами крепости засели царские войска. Они считают себя неуязвимыми для нашего гнева, нашей классовой ненависти. Ведь казаки уже больше часа пытаются прорваться внутрь. Им не занимать отваги и смелости, но нет в их крови революционной ярости. – В нескольких шагах от него в землю врезалось пороховое ядро, завертелось, зашипело рассерженной змеёй. Омелин даже не обратил на это внимания. Равно как и на то, что ядро, сколько не вертелось и как бы угрожающе не шипело фитилём, так и не взорвалось. – Вы сейчас пойдёте в крепость и покажете всем, чего стоят рабочие батальоны нашей Рабоче-крестьянской казацкой армии.
– Ура! Ура! Ура! – гаркнули рабочие, и пошли в атаку.
– Красиво пошли, – усмехнулся Пугачёв.
Действительно, наступали рабочие батальоны ровными шеренгами. Прямо, как в кинофильме «Чапаев», что Кутасов смотрел незадолго до отбытия в прошлое. Пугачёв даже процитировал его, засмотревшись на шагающих солдат. И всё же комбриг решил, что сравнение неуместно, ибо в кино в бой шли каппелевцы, в свою знаменитую «психическую атаку», а тут шагают рабочие и крестьяне, прадеды тех, кто сражался против них. Но ведь всё-таки красиво идут.
Шеренги сломались только перед самой насыпью каменного крошева, ведь в брешь могли пройти от силы три человека плечом к плечу. И так, плотными рядами, в колонну по три, солдаты рабочих батальонов вошли в Троицкую крепость.
Третий батальон вместе с двумя ротами пятого, преодолев несерьёзное сопротивление солдат гарнизона, подавляющая часть которых дралась сейчас насмерть с пешими казаками, направился на правый фланг, на помощь Белобородову. Остальные две роты капитана Балабухи двинулись внутрь крепости. Быстро, почти без боя захватили они пороховой склад, охрана которого – два молодых солдата, бледных, как полотно, от липкого страха – сдалась без сопротивления. Вслед за тем солдаты Балабухи направились к комендантскому дому. Перед ним был выставлен сильный пикет едва не в роту солдат, и уже не молодых парней, но седоусых ветеранов, получивших приказ держаться до последнего. Строй их был глубиной в пять шеренг, лишь первые две успели дать залп перед рукопашной. Солдаты Балабухи вступили в бой сходу, также дав залп первыми двумя шеренгами. И закипела схватка.
Звенела сталь, насаживали друг друга на штыки рослые люди в мундирах зелёного сукна, когда ломались они, били прикладами, раскраивая черепа и кроша рёбра, а то и просто валились под ноги, вцепившись в горло друг другу в исступлении ярости.
– Охотники, – командовал капитан Балабуха, неуютно чувствовавший себя не в самой гуще кровавой рубки, – на дома, на крыши! Огонь вести по вражьим тылам!
Ловкие егеря – или охотники, как звали их в пугачёвской армии – вскарабкивались на невысокие бараки и склады, забросив фузеи за спину. Заняв позиции там, они открыли огонь по отходящим отдохнуть от рукопашной царским солдатам, по офицерам в треугольных шляпах, по бешено орущим унтерам, а то и вовсе по окнам комендантского дома.
Численное преимущество, в конце концов, взяло своё. Остатки царских солдат, все раненные, кто сильней, кто легче, побросали оружие, поредевшие роты Балабухи ворвались в комендантский дом. Первого же сразила пуля – комендант Троицкой, даже вдрабадан пьяный стрелял без промаха. Солдаты ринулись внутрь с тесаками наперевес, стремясь разорвать ненавистного коменданта едва не голыми руками. Комендант стоял перед ними в большой светлой комнате, слегка покачиваясь от количества выпитого, однако позицию en garde держал твёрдо, угрожая замершим в дверях солдатам шпагой.
– Ну, хамы, быдло! – крикнул он срывающимся голосом. – Кто хочет отведать моей стали?!
– Чего встали, орлы, – протиснулся в передние ряды опешивших солдат Балабуха, – этого, что ли, испугались? Да он пьян в дым, в двух шагов ни в кого не попадёт.
– В Петра вона попал, – буркнул кто-то, указывая на лежащего на пороге убитого пулей солдата.
– А ну, орлы, – крикнул Балабуха, – выволоките-ка этого, – дальше он вставил непечатное словцо, – из дому! Да поскорей!
Словно разбуженные этой командой солдаты ринулись на коменданта. Он успел ткнуть кого-то шпагой, но её быстро вырвали из рук, самого коменданта скрутили, врезав несколько раз для острастки, и швырнули под ноги капитану.
– Тащите его к царю, ребяты, – усмехнулся он. – Взвода на это хватит. Остальные – за мной. Поглядим, что там, у стен творится. За мной!
Комендант стоял перед Пугачёвым на коленях, на плечи ему давили тяжёлыми руками два дюжих лейб-казака.
– Ну что, немчик, – густым голосом произнёс «император», – отказываешься признать меня, хоть мы с двоим батькой из одних земель родом будем?
– Ты самозванец, Емелька Пугачёв, – выплюнул ему под ноги комендант крепости, действительно, из обрусевших голштинцев, чей отец был выслан сюда комендантом ещё после гвардейского мятежа, приведшего на трон Елизавету Петровну, – ни слова по-немецки не разумеющий, nicht wahr?
– Бесовскими речами тебе меня не смутить, сатана немецкий, – столь же густо и веско сказал на это Пугачёв. – Кто я таков не тебе болтать. И за речи твои я приговариваю тебя повесить. Вона на том столбу.
Тут же казаки, прижимавшие коменданта крепости к земле своими тяжёлыми ладонями, подхватили его и потащили к указанному столбу. Комендант с неожиданной силой вырывался, даже отбросил одного, и всё время кричал: «Хамы! Скоты! Быдло! Flegel! Mi?geburt! Luder!»; часто перемежая немецкую речь с русской, густо заправленной матом. Казаки, да и сам Пугачёв усмехались в усы-бороды, иногда кто-то из собравшейся толпы крякал: «Эк заворачивает. И где токмо выучился-то, немецкая его душа». А между тем дюжие казаки навалились на коменданта, откуда-то вынырнул ловкий человечек с верёвкой в руках, на одном конце которой уже была увязана петля. Её накинули приговорённому на шею, перекинули через столб и дюжие казаки без церемоний навалились на другой конец, ухватившись за пеньку своими мощными руками.
Дальше смотреть «царёв суд и расправу» у Кутасова не было ни малейшего желания. Он развернулся и, никем не замеченный, покинул набитую казаками и солдатами рабочих батальонов площадь.
Глава 8.
Поручик Ирашин.
Очередной пикет в башкирской степи был похож на все предыдущие и большую часть последующих. Два с половиной десятка карабинеров – иногда патрулировать приходилось целыми эскадронами, когда башкиры Юлаева набирались лихой наглости – тряслись по степи, когда мокрой от дождя, когда прожжённой солнцем, глотая пыль или меся лошадиными копытами грязь. И когда уже казалось, что ничего приключиться не может, что вон уже пора поворачивать домой, к Уфе или временной ставке корпуса, расположенной в какой-нибудь деревушке, степь оглашалась свистом и словно из-под земли, из невысокого по весеннему времени ковыля, вырастали башкиры. С саблями, пиками и неизменными луками.
И вот уже звучит команда: «Карабинеры, к бою!». Я кричу её, сам же не понимая, что делаю, выхватываю палаш. А мои люди вскидывают карабины – у всех они лежат поперёк седла. И будто бы кто-то суровое сукно рвёт над нашими головами – трещат выстрелы. Пули косят башкир, но в нас летят стрелы, и всадники в бешметах и меховых шапках пускают их одну за одной. Кого-то ранит двухаршинная стрела, однако убитых ими мало. Мы же отвечаем ружейной стрельбой. Всё это время я вынужден торчать в седле с палашом и пистолетов в руках безо всякого толку. Расстояния для пистолета малС, остаётся лишь ждать рукопашной. И вот башкиры приближаются на достаточное расстояние, я вскидываю палаш – взвод без команды прекращает стрельбу, пускает коней рысью, затем галопом. Сшибка! Звенит сталь, льётся кровь, падают наземь люди и кони. Результат всегда одинаков. Башкиры повержены и отступают разрозненными группками, а мы возвращаемся домой.
