Думала она, по собственному мнению, довольно долго. Но для зрителей и ее врагов это размышление, вероятно, оказалось быстрым, почти молниеносным. Штука была в том, что сама Нашка была способна и двигаться, и соображать, и придумывать разные фокусы гораздо скорее, чем все прочие, кого она встречала в своей жизни. Она была быстричкой, краснокожей нуной с южных далеких островов Империи, где когда-то родилась в прибрежной деревушке. Сейчас своих родителей и соплеменников она называла не иначе как дикарями, подобно всем, кто жил в Империи и величал так ее породу, ее народ.
Некогда, едва ей исполнилось четыре года жизни, кажется… по крайней мере, она твердо была уверена, что в те времена то ли мать, то ли одна из ее многочисленных тетушек заставляла ее, выражая возраст, растопыривать ладошку, а потом загибать один из пальцев, — на их деревню напали большие бородатые, почти белые мужчины. Которые были вооружены отменными боевыми дубинками и даже редкими в тех местах, считавшимися непобедимыми мечами. Они убили всех, кого нашли. А когда, пресытившись убийствами и кровью, устали, тех, кто еще мог шевелиться, потащили на свой корабль. После долгого плавания по светло-голубовато-зеленому океану, который Нашка до сих пор вспоминала с содроганием, она оказалась в Империи, на одном из невольничьих рынков, где была татуирована с правой стороны от бедра и через плечо до локтя, чтобы ее любой встречный мог определить именно как служанку-рабыню, и продана в рабство. Какое-то время Нашка болталась в довольно богатом и сытом доме, поднося то фрукты, то вино таким же белым людям, среди которых иногда встречались белые женщины.
Впрочем, нет, эти богатеи были гораздо белее, чем те скоты, которые уничтожили и разграбили ее деревню. Они редко выходили на солнце, следили за своей кожей, гордились ее снежной ухоженностью. И слишком часто, по мнению Нашки, купались в больших горячих ваннах из мрамора, а потому и пахли не так, как положено смертному — потом и жизнью, а смесью благовоний, чисто выстиранными одеждами и иногда — тонкой кислотой от выпитых вин.
Чтобы не пропасть в ловушке гладиаторов окончательно, Нашка разогналась по песку, раскинув руки в разные стороны, подобно крыльям, подогнув правую руку, потому что нож составлял сильный противобаланс, и взбежала почти по вертикальной стене, оказавшись на расстоянии всего-то полушага от зрителей, так что любой из них мог бы даже, при желании, столкнуть ее вниз, на арену, но… Сейчас они отпрянули от нее, откатились, не понимая, что она задумала, и очевидно опасаясь ее. Мельком взглянув на эти потные, распаленные чужими смертями рожи с раззявленными ртами, на эти полубезумные глаза, она пронеслась по парапету десятка три шагов и вновь спрыгнула на песок арены.
Удар приземления был не очень жестким, да и сама Нашка весила всего лишь стоунов пять, не больше, но для верности, чтобы не растянуть мускулы и сухожилия ног, она еще дважды перекувыркнулась через плечи, превратив этот свой соскок со стены арены едва ли не в превосходное парение и разом оказавшись за спиной троих верзил-гладиаторов, в полудюжине шагов от крайнего из них.
Он даже сделал идиотский выпад, то ли угрожая, то ли ободряя себя, и раскрылся до такой степени, что Нашка не сумела удержаться. Она взмахнула рукой, бросая кинжал, который коротко просвистел по воздуху и с тихим, едва слышимым хрустом вошел врагу в шею, чуть сбоку от горла, как раз туда, куда она и метила, перебивая — если судьба и старые боги будут на ее стороне — яремную вену этому дурачку.
Он даже не понял, что произошло. Все еще замахиваясь на нее для второго декоративного выпада, он сделал шаг. В своем сне Нашка прекрасно увидела — а может, так и было, когда все происходило в настоящей-то жизни, чуть менее полугода тому назад, — его безумные глаза в прорезях кожаного шлема выкатились из орбит… А затем ноги у него стали подкашиваться, и он с удивлением попытался взглянуть, что же там, с его ногами, не так, почему они не слушаются… И лишь после этого он грохнулся на арену, в облаке мелкого песка перекатился на спину, попробовал поднять руку, чтобы выдернуть нож из шеи, но так и не донес ее до рукояти, потому что клинок вошел неглубоко и выскочил от его падения из раны. И тогда кровь полилась почти так же бурно, как и местная проклятая река, сразу же впитываясь в песок или мгновенно высыхая под этим солнцем.
Двое других гладиаторов бежали к Нашке что есть силы, они видели, что она безоружна, и хотели расправиться с ней как можно скорее. То ли и впрямь чувство казарменного товарищества требовало от них отомстить, то ли на товарищество это им было плевать, но они хотели скоренько так избавиться от последней живой противницы… Просто стремились вернуть себе ощущение безопасности…
Только Нашка им не позволила. Одним рывком, так что не все зрители заметили эту ее пробежку, она добралась до трупа Маршона и, как показалось почти всем вокруг, даже не наклонившись, подхватила его гладиус, мало приспособленный для броска, но отлично подходящий, чтобы блокировать близкие удары. Она еще оглянулась, пробуя определить, где лежит ее распоротая предводителем гладиаторов сеть, но решила с ней не возиться. У нее появилась идейка получше, хотя Нашка и не была уверена до конца, что справится с ее исполнением.
Она добежала до второй в их труппе женщины, до Натурки, и выдернула у той из кожаного мешочка, отброшенного на спину, три коротких дротика. Древко у каждого из них было всего лишь в ярд длиной, и кому-нибудь они могли показаться смешным, совсем не грозным оружием — кому угодно, вот только не Нашке. А еще она, запустив руку в мешок поглубже, вытащила свое самое любимое угощение для таких, как эти вот — тяжелые и сильные громилы-гладиаторы, — шестиконечные звездочки, отточенные до остроты лезвий брадобреев для богатеньких, такие, которые далеко на востоке называются сурикенами. Разумеется, сейчас из-за меча, дротиков и сурикенов она не могла двигаться так быстро, как хотела бы, но не это сейчас было важно…
Сейчас Нашка уже довольно плохо помнила, что же случилось в доме богатеев, перед тем как ее с руганью и безжалостными тычками, почти ударами, отправили на конюшню, чтобы пороть. Кажется, она плеснула кому-то из гостей вино в морду или вовсе рассекла красиво пущенной тарелкой лоб… В общем, это было давно.
Можно было только подивиться тому, что ее тогда не добили, не запороли до смерти, скорее всего, она выжила из-за возраста. Все-таки даже у тех, кто привык убивать кнутом, тщательно обрывая кожу и мускулы, высекая искры крови из живого еще тела, на детей рука поднималась труднее. Вот оружием детей убивать было бы просто, да и жар боя в таких прямых и быстрых ударах до смерти сказывался, наверное. А пороть, убивать медленно и трудно — это совсем другое. К тому же всегда кажется, что прямой угрозы ребенок не представляет.
Так или иначе, Нашка выжила и после порки, хотя шкура у нее на спине сползала раза три кряду, все никак не приживалась на разорванных, истерзанных в кровавую кашу мускулах. Зато ее продали в гладиаторский гимнасиум, где сначала заставляли прислуживать бойцам, а затем, когда она уже на удивление обжилась среди этих грубых, обреченных на смерть, по сути уже считавшихся мертвыми существ разных рас, с разной техникой боя, стали всерьез тренировать. И тогда же выяснилось, что она не станет гладиаторской волчицей, шлюхой, должной ублажать всякого за скудную похлебку или остатки каши и стакан вина, которыми кормили в казарме, и вполне способна за себя постоять.
Почти незаметно для себя и для остальных Нашка совершенствовалась и училась — жестокости и милосердию, злу и добру, сражению и дружбе, отступлению, уверткам, убийству и желанию жить.
Одного она не смогла понять — почему приходится убивать не за еду, а для потехи каких-то остолопов. Но со временем она привыкла и к этому, чего уж там, мир был устроен именно таким образом и не иначе, этому приходилось только подчиниться.
Второго из противников она убила на удивление быстро, еще удачнее, чем у нее получилось с первым, которому она броском воткнула нож в шею. Этот второй идиот был без шлема, то ли потерял, то ли изначально решил обойтись без него. Он шел, прикрывая от солнца лоб и глаза левой рукой, а правой подготавливал нагинату для далекого выпада, придерживая ее за дальнюю от наконечника треть древка.
