Я вышел.
Огурцов ждал в коридоре.
– Ну. – Малинин сказал «мне тоже жаль». – Это много для Малинина. – Я знаю.
Мы пошли к нашей комнате.
– Серёж. – Я. – Ты знал, что так будет. – Знал. – Из той жизни. – Из той жизни. – И ничего не мог. – Ничего. – Это тяжело. – Это очень тяжело.
Огурцов не добавил ничего. Это тоже было правильно – некоторые вещи не нуждаются в ответе. Они просто есть.
Я лёг. Не спал долго.
Думал про двести тысяч человек в Варшаве, которые сейчас, в эту ночь, думали, что мы придём. Они видели наши войска у реки. Они слышали наши орудия. Они поднялись, потому что верили в логику – если мы рядом, мы придём.
Логика была правильная. Политика – другая.
Я не мог этого изменить ни в той жизни, ни в этой. В той жизни я знал об этом из книг. В этой – знал из той жизни, стоял у Вислы и молчал.
Это было – один из немногих моментов, когда я по‑настоящему чувствовал тяжесть того, что знаю. Не «могу предсказать». А «знаю, что случится, и не могу остановить».
Около трёх ночи Огурцов сказал: – Серёж. – Я. – Ты не спишь. – Не сплю. – Я тоже.
Помолчали.
– Серёж. – Я. – Ты помнишь, ты говорил, что берёшь только то, что можешь изменить. – Помню. – Это не то, что можешь. – Знаю. – Тогда – отпусти.
Я думал.
– Сёма. – Я. – Я не могу просто отпустить. Там – люди. – Я знаю, что там люди. Но ты – не Ставка. – Знаю. – Ты – подполковник у Жукова. У тебя – своя работа. – Знаю. – Тогда делай свою.
Он сказал это без злобы. Просто – назвал вещь своим именем.
– Сёма. – Я. – Спасибо. – Не за что.
Я закрыл глаза. Долго лежал.
Потом – уснул.
Утром я написал Жукову записку.
Это было нарушением порядка – подполковник пишет маршалу напрямую, минуя Малинина. Но я написал.
Текст был короткий.
«Товарищ маршал. Я понимаю, что позиция у Вислы – решение Ставки, и оно мне не принадлежит. Но я хочу, чтобы вы знали: если есть хоть какая‑то возможность организовать снабжение восставших – по воздуху, через реку, любым способом – это спасёт людей, которых потом мы не вернём. Я понимаю политику. Я говорю о людях. Ларин».
Я отдал записку адъютанту. Адъютант – не Шабалин, другой, строгий – посмотрел на меня. Взял.
К вечеру пришёл ответ.
Не письменный. Адъютант сказал устно: – Подполковник. Маршал вашу записку прочитал. Сказал передать: «Я знаю». Больше ничего.
Я кивнул.
– Спасибо.
Пошёл.
«Я знаю» – это могло значить всё что угодно. Что Жуков согласен. Что Жуков не согласен, но понимает. Что Жуков тоже бессилен в этом вопросе. Что он не хочет обсуждать.
Я не знал, что именно. Может быть, никогда не узнаю.
Это тоже была часть работы – посылать слова в темноту и не знать, что с ними стало.
Август шёл.
Варшава воевала без нас. Мы стояли у Вислы. Это было тяжело, потому что мы слышали – иногда ветер доносил звуки боя, отдалённые, но слышимые. Это была не наша война в этот момент, хотя должна была быть.
Я работал.
Это было единственное, что я мог. Жуков давал задачи – подготовка к следующему этапу, работа с командирами по Висло‑Одерской, которая будет зимой. Я ездил по дивизиям, говорил с командирами, возвращался, писал Малинину.
Огурцов ездил со мной. Вечерами он иногда спрашивал: – Серёж. – Я. – Что там.
«Там» было Варшавой. Я знал новости из сводок, которые Малинин иногда показывал. Немцы давили. Поляки держались. Медленно сдавали квартал за кварталом.
– Держатся пока. – Хорошо. – Хорошо – что держатся. Плохо – что одни. – Да.
Больше мы об этом не говорили. Не потому что не думали – потому что слова здесь не помогали.
В середине августа я выехал к Бережному.
Двадцать восьмой корпус стоял севернее основной позиции. Бережной принял меня как всегда – просто, без церемоний.
– Серёжа. – Бережной. – Давно не виделись. – С июня.
Мы сели у него в штабной избе. Бережной заварил чай – сам, без денщика.
– Серёжа. – Я. – Ты о Варшаве думаешь.
Я посмотрел на него.
– Думаю. – Я тоже. Мои польские части – у меня в корпусе есть один польский полк – они рвутся туда. Я их держу. Это тяжело. – Держишь – правильно. – Правильно по приказу. Не правильно по совести. – Я знаю это чувство.
Бережной держал кружку двумя руками. Смотрел в чай.
– Серёжа. – Я. – Ты можешь объяснить мне, почему мы стоим.
Я думал. Бережной не спрашивал официальную версию – он её знал. Он спрашивал мою версию. Именно мою.
– Бережной. Я могу объяснить политически. Но ты это сам понимаешь. – Политически – понимаю. По‑человечески – нет. – По‑человечески я тоже не понимаю. По‑человечески это неправильно. – И? – И – так бывает. Война не всегда делается по‑человечески. – Ты это принял. – Я это не принял. Я это несу. – Это разное. – Это разное.
Бережной кивнул.
– Спасибо. – За что. – За честность.
Мы помолчали.
– Серёжа. – Я. – Польский полк. Можно я их выпущу к Висле – не в Варшаву, просто к реке. Пусть стоят, смотрят на другой берег. Им важно быть рядом, насколько можно. – Это твоё решение, Бережной. – Ты не возражаешь. – Я не возражаю. Это правильно по‑человечески. – По‑военному? – По‑военному – нейтрально. Они у реки, это разведывательная позиция. Формально – норма. – Тогда выпущу.
Он встал, пошёл к телефону.
Я смотрел в окно. Август. Тепло. Где‑то там, за рекой – Варшава горит.
Я не мог этого изменить.
Мог только сидеть у Бережного и пить чай.
В конце августа я съездил к ещё двум семьям.
Одна – во Владимирской области, вдова сержанта из Бекетовки, который погиб под Курском. Другая – в Тамбовской, мать рядового, которого я записал ещё в декабре сорок первого.
Это была уже привычная работа. Приехать, рассказать, показать запись в тетради, написать описание могилы, оставить адрес. Вдова во Владимирской плакала. Мать в Тамбовской не плакала – только держала тетрадь с именем сына, смотрела.
Огурцов с каждым разом входил в эту работу уверенней. Он уже не ждал моего сигнала – сам подходил к хозяйке, сам начинал разговор про быт, про деревню, давал ей время привыкнуть к присутствию чужих людей в доме, прежде чем я говорил о главном.
На обратной дороге от тамбовской матери Огурцов сказал: – Серёж. – Я. – Я думаю об этих поездках. – О чём думаешь. – О том, что мы привозим им – не утешение. – А что. – Конкретность. Они до нас жили с похоронкой, которая говорит «пал смертью храбрых». Это – ничто. Мы привозим – дату, место, как было. Это – что‑то. – Это больше, чем «что‑то». – Может. Но – не утешение. Утешения нет. – Нет. – Тогда – конкретность лучше. – Лучше.
Дубов вёл. Дорога тянулась через поля. Август кончался.
Варшава всё ещё держалась.
Второго октября Варшава капитулировала.
Я узнал из сводки, которую Малинин положил мне на стол утром.
Читал короткую строчку. Потом ещё раз.
Потом положил на стол и вышел на улицу.
Огурцов вышел следом.
Мы стояли у штабного забора. Утро, прохладно, октябрь.
– Серёж. – Я. – Всё. – Всё. – Сколько. – По сводке – не написано. Я знаю из того, что знаю: около двухсот тысяч. – Это – город. – Это – целый город.
Огурцов молчал.
– Серёж. – Я. – Ты два месяца нёс это. – Нёс. – Отпусти сейчас. – Уже отпускаю. – Хорошо.
Мы стояли ещё немного. Потом я сказал: – Сёма. – Я. – Пойдём работать. – Пойдём.
Мы вернулись внутрь.
В тетради не было имён из Варшавы. Я не мог их записать – я не знал их. Это было тяжелее всего. Двести тысяч без имён в моей тетради. Они лежали там просто числом – и даже числа на странице не было.
Я открыл тетрадь. На чистой странице написал одно:
«Варшава. Август – октябрь 1944. Около двухсот тысяч человек. Их имён я не знаю. Помню.»
Закрыл тетрадь.
Это было всё, что я мог.
В октябре меня перевели.
Жуков сказал сам – коротко, в кабинете, без предисловий: – Ларин. С первого ноября – 1‑й Белорусский фронт, штаб. Под Берлин идём весной. Вы там нужны. – Так точно. – Огурцов с вами. – С Огурцовым. – Хорошо.
