– Слишком самонадеян полковник Толстой, – повторил Пугачёв, вовсе не так уверенный в успехе, как хотел показать. – Одним эскадроном кирасир в сотню палашей пяти батальонов не разбить.
Этот бой длился минут двадцать, после чего разбитые кирасиры куда медленнее отступили к подходящей уже пехоте. Проехав через расступившиеся шеренги, кирасиры скрылись в тылу. Несмываемым позором покрыл себя этот эскадрон из-за самонадеянности полковника Толстого. Кутасов в бинокль видел сгорбленные фигуры в рваных мундирах, почти все без шляп, никто не смел поднять головы, когда они проезжали мимо других кавалеристов. Ведь элита кавалерии не может отступить перед вчерашними рабочими и крестьянами, но отступает сейчас, уступая место менее прославленным всадникам. Таким, как «рабочие лошадки войны», драгуны, как за глаза называли представителей старейшей в России регулярной кавалерии.
Пехота Толстого выстроилась перед каре. Перестроиться в шеренги рабоче-крестьянские батальоны уже не успевали, а делать это под огнём противника очень сложно. Вот она, новая проверка для батальонов «нового строя». Кутасов вжал в глаза окуляры бинокля – Пугачёв их не признавал, отдавая предпочтение более традиционным трубам – рассматривая солдат, шагающих под огнём противника. Сыплют дробь барабанщики – палочек не видно. Солдаты на ходу отмыкают штыки, вешая их на пояс. И падают, падают, падают. Но вот перестроение закончено, ряды выровнены. Унтера, как всегда, надрывая голоса, орут, передавая команды офицеров. «Заряжай! Первая шеренга, на колено! Целься!». Рабочие батальоны отстают от солдат регулярной армии. Пока они готовятся к залпу, враг успевает дать свой и почти полностью подготовиться к следующему. «Огонь!» Шеренги снова окутываются дымом уже с обеих сторон, падают солдаты в гимнастёрках и мундирах, летят наземь фуражки и шляпы-треуголки. Солдаты обеих армий заряжают мушкеты. Опережают рабочих екатерининские бойцы, давая залп и заряжая мушкеты повторно, прежде чем рабочие успевают подготовиться к первому. Однако после нового слитного выстрела шеренги Толстого таяли, как сахар в чае, сказывалось численное преимущество рабочих.
И вот уже пешие казаки, не уступающие регулярной пехоте почти ни в чём, заходят с флангов, ведя просто ураганный огонь из разнообразных мушкетов, фузей и штуцеров. Толстой медлил пускать в бой кавалерию, ведь над ним хищными коршунами нависали легкоконные башкиры, казахи и татары. Они маневрировали, осыпая врага тучами стрел, ждали своего часа, когда Толстой оголит фланги, пустив в бой кавалерию. Вот тогда можно будет ринуться на врага с фланга, зайти в тыл, порубить, насадить на копья, потоптать конями пехоту.
Только тогда Толстой осознал роковую ошибку. Он слишком недооценил противника. Основная ударная сила, на которую он полагался, казанские кирасиры, разбита, пехота тает в огневом бою с пугачёвцами, на который он также рассчитывал, а над флангами страшной угрозой нависла лёгкая конница из башкир и татар, одними пикинерами с ними уже не справиться. И потому забили барабаны отступление. Потянулась назад под огнём пехота, уходя от окружения пешими казаками. Рванули на фланги драгуны и пикинеры, сшиблись с лёгкой конницей, отогнали её, разбили, развеяли по степи. Но и это было ошибкой.
– Мясников, – подозвал к себе полковника лейб-казаков Пугачёв, – атакуй Толстого.
– Слушаюсь, ваше величество! – гаркнул тот.
Две сотни лейб-казаков, изголодавшихся по бою, сорвались вперёд, как один человек. Они налетели на отступающую потрёпанную пехоту, принялись рубить и колоть, и солдаты дрогнули и побежали. Они бросали мушкеты, срывали мундиры и в одних нательных рубахах бежали в степь. Драгуны с пикинерами не успели вернуться, чтобы защитить пехоту, а когда развернулись всё же, в тыл им ударили рассеянные, казалось бы, по степи башкиры, татары и казахи с казаками поплоше. Вновь взвились в небо тучи, хоть и сильно поредевшие, стрел, в спины драгун и пикиреров, не успевших во второй раз развернуть коней, врезались пики, скрестились с саблями и тяжёлыми палашами лёгкие шашки, часто ломающиеся после первых ударов. А лейб-казаки преследовали бегущего со своими офицерами полковника Толстого.
– Вот так их надо бить, – повторял Пугачёв. – Только так!
Глава 11.
Поручик Ирашин.
После двух дней бесплодных сражений на реке Ай, корпус отступил к Уфе. Пополнив ряды, закупив коней и фуража, мы выступили на север, к Сарапулу, тогда ещё не взятому Пугачёвым. По армии только и ходили слухи, что о новых батальонах в его войске, составленных вроде бы из заводских рабочих и беглых крепостных.
– Это тебе не просто «новый строй», – говорил наш ротмистр. – Нет, это злой враг. Его гонит на нас ненависть. Вечная ненависть русского мужика, попробовавшего господской крови.
– Такое и раньше бывало, – заметил я. – Все эти Разины и Болотниковы, но тогда восставали казаки и крепостные, но никогда не было у них хорошей линейной пехоты, настоящих солдат. Теперь есть. И они громят гарнизоны городов, колют их как гнилые орешки.
– Скверно это всё, господа офицеры, – заявил поручик Шневец, – тут явно без помощи не обошлось. Вот только кто так споспешествовал маркизу Пугачёву? Кто из наших заклятых друзей? Британия, Франция, Пруссия?
– Ты мундиры их видел, – напомнил ему Коренин. – Нет, Шневец, тут что-то вовсе невиданное. В картузах, в рубашках, но дело военное знают крепко. А кто эти комиссары в кожаных куртках?
– Да уж, дело небывалое, – согласился с ним Шневец. – Откуда они взялись? С неба попадали, что ли?
– Комиссары эти уже объявлялись, – напомнил я. – Помните, господа, в Польше, в семидесятом, когда ещё с крылатыми гусарами дрались и Беньовского в плен взяли. Их тогда всех перевешали.
– Да, были, были такие, – покивал Коренин. – Злые люди и говорили они странные вещи. О какой-то ненависти, о классах. Я, лично, мало запомнил из этого бреда.
– Это нам такие слова нипочём, – заметил секунд-майор Ерышев, – а мужику они как раз по сердцу приходятся. Вот потому они такие злые, и в рукопашной с этими солдатами «нового строя» справиться так сложно. Комиссары раздувают в душах их огонь ненависти к нам, господам-дворянам, да и к тем, кто им служит – чиновникам и даже простым солдатам. Одного только не хватало врагу – военной выучки, а теперь она у них, извольте видеть, есть.
– Да бросьте вы, Ерышев, – отмахнулся от его слов Самохин, так и не поднявшийся до ротмистра, хотя и продолжал командовать четвёртым эскадроном. – Какая, к чёрту, военная выучка! У кого? Рабочих? Крестьян? Мужиков-лапотников? Откуда ей у них взяться?
Ответом на его реплику послужили известия о падении Красноуфимска.
– И как вам это понравилось, господа? – спросил у нас сияющий, как новенький гривенник, Ерышев, поведавший нам о разгроме красноуфимского гарнизона. – Экая уловка? Не ждали такого от казачков маркиза Пугачёва, а?
– Вы что это такой довольный, Ерышев, – спросил у него Коренин, – будто не нашу крепость взяли, вы лично Пугачёва на аркане притащили к нам.
– Да нет, господа, – тут же смутился секунд-майор, – я просто как опровержение слов Самохина насчёт военной выучки.
– А дела, между тем, господа, весьма прескверные, – заметил Коренин. – У Пугачёва теперь не толпа мужиков-лапотников, а сильная, закалённая в боях армия. И он, скорее всего, рвётся к Казани. А на полковника Толстого я бы не особенно полагался.
– Отчего у вас такое недоверие к господину полковнику? – поинтересовался наш командир, входя в палатку офицерского собрания. – Он, вообще-то, на хорошем счету.
– Толстой из графов, белейшая из белой кости, – усмехнулся Коренин. – Он собирается пугачёвцев батогами разогнать. С таким настроением против нынешней армии Пугачёва выступать не стоит. Войск в Казани слишком мало, хватит только для того, чтобы город оборонять, а я уверен, что Толстой их за стенами держать не станет. Ему славы военной подавай, он захочет громкой победы в поле.
– Откуда вы так хорошо знаете полковника Толстого? – поинтересовался у Коренина Михельсон.
