Сразу за пустырём начиналось городское кладбище и отсюда, с веранды, при желании можно было разглядеть могильные кресты, памятники и фигурки людей, пришедших навестить дорогой им прах.
— Как тебе соседство, кстати? — спросил Жора Игнатенко, разливая по рюмкам водку и одновременно кивая в сторону погоста.
Его сотрапезник и владелец дачного участка, писатель Юрий Десятник взял наполненную рюмку и подмигнул старому товарищу:
— А что — соседство? Нормально. Я их не трогаю, ну и они меня тоже… не трогают. Так и живём.
— За это и выпьем, — предложил Жора.
Закусив, писатель достал из пачки сигарету, прикурил от спички и со вздохом откинулся на спинку стула.
— Хорошо сидим, — сказал Жора.
— Хорошо, — подтвердил Юра и снова вздохнул.
— Чего вздыхаешь, сочинитель? — проницательно глянул на друга Игнатенко. — Солнышко, лето, суббота, водочка. Закуска, опять же. Мало тебе? Девчонкам можно позвонить.
— Э, не в девчонках счастье…
— Вот чудак, — с интонациями Карлсона, который живёт на крыше, сказал Жора. — А в чём же ещё?
— Не в чём, а когда, — назидательно поправил его Десятник. — Когда писатель счастлив?
— Когда гонорары часто и много, — предположил Жора.
— Ну, гонорары, конечно, тоже…того… не помешают. Но не это главное. Главное, когда работа идёт. Тогда точно знаешь, что и гонорары будут, и любовь читателя, и самоуважение, и всё остальное.
— Кто б сомневался. А у тебя что, не идёт?
— Да не то, чтобы совсем не идёт, но, понимаешь, возникла одна трудность. Три дня уже бьюсь, зараза, и ничего не выходит.
— Что за трудность?
— Да, вроде бы, мелочь, ерунда. А из-за неё книга стоит.
— Тьфу, чёрт! Что ты ходишь вокруг да около? Я, конечно, не писатель, но, что касается преодоления разного рода трудностей, кому хочешь сто очков вперёд дам. Давай, ещё по одной и рассказывай.
Они выпили, и хозяин дачи поведал другу Жоре о своём творческом затыке. Как оказалось, новая книга встала из-за того, что писатель Юрий Десятник никак не мог найти для своих героев имена и фамилии.
— Понимаешь, — с жаром объяснял он, — имена персонажей — это очень важная вещь. Они должны подходить, как… ну, как хорошая обувь к ноге подходит. Чтобы нигде не жало и не тёрло. Чтобы ноги не парились, не мёрзли и не уставали. В общем, удобно должно быть. Так же и с именами. Раньше мне как-то удавалось подбирать героям верные имена, а сейчас что-то застопорилось. То совсем уж избитое и серое подворачивается, то, наоборот, слишком яркое, вычурное. А уж о фамилиях я вообще молчу. Совсем завал. Видно, иссяк. Весь запас приличных фамилий на других героев истратил. А новые взять негде. И придумать не могу. Какая-то сплошная пошлятина в голову лезет да несуразица.
Писатель замолчал и потянулся к бутылке.
— Тю! — засмеялся Игнетенко. — Я думал, что серьёзное, а тут… Имена с фамилиями! У тебя что, мало друзей и знакомых? Бери да пользуйся.
— Дурак ты, Жора, — обиделся Десятник. — Я серьёзно, а тебе всё хаханьки. Ну, сам подумай. Нельзя писателю использовать имена живых людей. Особенно знакомых. Сразу все начнут сравнивать героя литературного с этим конкретным человеком. Сплетни тут же пойдут, обиды, недоразумения. Объясняй потом всем и каждому… Вот, представь, что я дам какому-то персонажу твоё имя и фамилию. Хочешь, расскажу, как это воспримут? Если персонаж будет отрицательным, обидишься ты и те, кто к тебе хорошо относится. Если положительным, но не похожим на тебя, люди решат, что я или нюх потерял или подхалимничаю зачем-то. Да тебе и самому будет неловко. Если ни то, ни сё, то и вовсе будет непонятно. Зачем, скажут, он это сделал? Почему? Что это за серенькая такая незаметная личность выведена под именем Жоры Игнатенко в новом романе известного писателя Юрия Десятника? И чем всё кончится? Да тем, что мы с тобой насмерть рассоримся, и дружбе нашей придёт конец. То же и с остальными моими друзьями и знакомыми. Понимаешь, всё должно быть естественно. Когда всё естественно, то даже случайное совпадение не напрягает. Ни меня, ни читателя.
— Ишь ты, сложности какие, — хмыкнул Жора. — Куда там твоей политкорректности. Но ты, наверное, прав. Извини, не подумал. Но ничего, первый раз не считается. Сейчас ещё разок подумаем.
Игнатенко закурил и устремил взгляд поверх головы друга-писателя в направлении пустыря.
— Ну-ну, — сказал Десятник, берясь за бутылку, — думай. Только не очень долго, а то водка нагреется.
— Не нагреется, — рассеянно пробормотал Жора. — Сейчас я… О! Есть! — его глаза весело расширились. — О-бал-денная мысль! По-моему.
— Я весь внимание, — заверил писатель.
— Ты, кажется, сказал, что нельзя брать имена живых людей. Так?
— Ну, не то, чтобы совсем нельзя… Нежелательно.
— Хорошо. Посмотри вон туда, — Жора ткнул пальцем за спину Десятнику. — Что ты видишь?
— Мне и смотреть не надо, — сказал Юра, не оборачиваясь. — Нет там ничего. Пустырь.
— А за пустырём? — не унимался Жора.
— Ну, кладбище. И что?
— Ещё не догадался? Самое большое кладбище в городе. Действующее. Тысячи захоронений. И тысячи имён и фамилий. А заодно и отчеств, если понадобится. Подумай. Тебе всего-то и надо, что прийти туда с блокнотом и подобрать нужные имена. Ну, как идея, а?! С тебя бутылка, не считая этой.
И Жора с победным видом поднял рюмку и провозгласил:
— За то, чтобы мы всегда находили выход из любого положения!
Десятник машинально выпил и почесал лоб.
— Черт возьми, — неуверенно улыбнулся он. — Ты знаешь, а ведь в этом что-то есть! Определенно есть. Особенно, если брать имена со старых могил. Со старых и заброшенных, о которых уже никто не помнит. Спасибо. Голова! Завтра же и попробую.
— А что не сегодня? Солнце ещё высоко.
— Сегодня я выпил, — назидательно пояснил Десятник. — И вообще, отдыхаю. Нет, только завтра. Тем более, что если и завтра, на трезвую голову, мне твоя идея покажется достойной, то, значит, она точно хороша, и её можно смело воплощать в жизнь.
На следующий день Юрий Десятник проснулся довольно поздно и сразу же вспомнил о вчерашнем разговоре. Некоторое время он лежал, стараясь уловить теперешнее свое отношение к неожиданной идее друга.
Пока не попробуешь, не узнаешь, наконец, решил он про себя. Сейчас, вот, позавтракаю и пойду. Проверим Жоркину мысль в деле. Действительно, интересно может получиться.
Умывшись, одевшись и позавтракав чашкой кофе и двумя бутербродами с сыром, хозяин дачи прихватил с собой лёгкую сумку через плечо, бросил в нее блокнот для записей, шариковую ручку и сигареты, сунул босые ноги в сандалии и отправился на кладбище.
От калитки его дачи до первых могил, если идти по дороге, было около двух километров, и поэтому он пошёл напрямик, через пустырь, по одной из тропинок, протоптанной к обиталищу мёртвых живыми.
Десятник шёл по тропинке, оглядывал просторный загородный горизонт с дальним синеватым леском и редкими клочковатыми облаками над ним и размышлял о том, почему некоторые люди столь охочи до посещения кладбищ.
И ведь не только пожилые, думал он, а и вполне себе жизнеспособные и молодые. Традиция? Любопытство? Затаённый страх перед чертой, которую рано или поздно каждому надо будет перейти? Дань уважения и памяти тем, кто уже там, а не здесь? Но ведь ритуал, не больше. Уважение и любовь нужно испытывать в сердце, а не на могиле. Впрочем, наверное, многим так легче. Своеобразный психологический костыль. Пришёл на могилку, посидел, вспомнил. Выпил, наконец…
Восточная сторона городского кладбища, на которую вышел Юрий, пестрела свежими захоронениями. Их было легко узнать по грудам полуувядших цветов, венкам, а также отсутствию крестов и памятников, — родственники и друзья покойных не успели ещё полностью оплатить ритуальные услуги.
Миновав по дороге несколько похоронных церемоний, Десятник пересёк центральную аллею и вышел к старой, западной части кладбища. Тут его шаг как-то сам собой замедлился, и писатель внимательно огляделся по сторонам.
