От скуки, конечно, можно придумать, что где-то исправно ловят свои баррели амбициозные и труднопредсказуемые американцы или же весёлые ирландцы, с которыми, в случае чего, всегда найдём общий язык. Только это всё лишь предположения. На деле же мы там короли. Есть определённая неизвестность, но нет экзистенциальной опасности, нет соседей с плохой репутацией.
А здесь…
Казалось бы, что особенного в ночных дозорах вполне благополучного сектора? Всё так хорошо и спокойно. Стой себе, неси службу ровно.
И вдруг приходят тревожные вести, что на хутора, стоящие впереди, уже выходили посланники, какие-то страшные воины неизвестного прежде в этих краях племени. Лютые и воинственные. Дали хуторянам срок на эвакуацию, предупредив, что вырежут всех до единого, просто потому, что тут есть ресурсы. Никто не знает, правда это или блеф, сколько у них человек и откуда они явятся…
Каково оно, честно стоять на посту и ждать конца смены, чтобы ближе к ночи с ужасом заметить многочисленные группы силуэтов, движущихся вдоль привычно пустынной дороги? Мрачно надвигающихся безжалостных мужчин с закатанными рукавами, «шмайсерами» у живота и глазами хищников, наконец-то нашедших свою законную добычу. Просто добычу. Причем здесь жалость, ничего личного… Здесь отныне находится зона жизненно важных интересов этого племени! Никого не пощадят.
Это на Земле германцы, надёжно скованные жёсткими правилами Евросоюза и постоянно контролируемые США, были плюшевыми, пушистыми и совсем не агрессивными. И то соседи их побаивались… Получив на Жестянке Новый Шанс и своеобразную свободу, они почти наверняка обратились к историческому стереотипу поведения. Немцы хорошо помнят все свои победы и поражения, знают свои способности и возможности тевтонского духа. Вспомнят и о Новом Рейхе.
Слишком уж ценен ещё один ресурс глобальной поставки – огромное боевое поле с баррелями-ресурсниками, сектора разброса красных бочек и накопленное за годы в большом объёме ценное имущество…
Мне вдруг вспомнился малоизвестный исторический рассказ Конан Дойля, непонятно, когда читаный, в детстве или уже в зрелом возрасте. Обстоятельства начисто стёрлись из кастрированной памяти, а вот текст остался, настолько он меня, видать, пробрал… Тот рассказ, где одинокий отшельник, живущий на восточной границе Римской империи, где-то там, где ныне расположились Румыния и Молдавия, спрятавшись в пещере от так надоевших ему людей, одной ясной ночью вдруг увидел в степи перед собой целое море огоньков. Это были костры гуннов, идущих огромным войском на Рим. Огни простирались вдоль всего горизонта. И отшельник, плюнув на принципы и собственное упрямство, побежал к людям, крича что есть сил: «Спасайтесь! Гунны, гунны идут!».
– Гунны идут… – прошептал я совсем тихо, словно боясь накликать беду. Часовой услышал, но ничего не сказал.
Тогда я добавил, пытаясь сбросить к лешему этот тревожный морок:
– Скажи, не накручиваем ли мы сами себя? Может это чисто страшилка?
– Хрен там, без всяких накруток хрен, – не задумываясь, ответил помрачневший рекрут. – Все ребята, работающие на посту, уверены, что угроза вполне реальна. Вот так-то, братка.
Вечерний ветерок стих, и поверхность саванны тут же начала отдавать накопленную за день энергию дневного светила. Снова стало немного жарко и душно. Вот и природа как-то не радует… Огонёк висевшей на будке лампады словно стал тусклее. Да и костерок что-то угасает, надо бы дровишек подкинуть. Пора идти к своим, даже удивительно, что рация до сих пор молчит.
– Добра тебе, и спокойной смены.
– Ты куда сейчас?
– Мы в «Полуночном Экспрессе» застолбились.
На самом деле мне совсем не хотелось туда идти. Не то настроение, будь он неладен, этот мрак.
– Хороший кабак, – одобрил часовой. – Но дорогой. Ладно, бывай пока, надеюсь, ещё увидимся.
Кивнув напоследок, я развернулся, поправил на груди «ксюху» и медленно набирая скорость, побрёл вдоль ряда заборов в обратном направлении.
Что за наваждение, за какие-то сорок минут, проведённых мной на посту, заборы стали ещё выше, плохонькие дома, в которых живут обитатели этого нехорошего места, ниже, а некошеная трава и огромные лопухи пустых участков между дворами – гуще. Глаза полностью адаптировались к темноте, поэтому аккумуляторный фонарик я не включал. А вскоре станет немного светлее, облака готовы вот-вот освободить здешнюю Луну. Впереди на Центральной призрачно мерцали огни уличных фонарей, я насчитал аж шесть штук. После темноты южной окраины эта часть Центральной сейчас представлялась мне ярко освещённой Тверской-Ямской или Проспектом Мира, не меньше.
Переваривая полученную от часового информацию, я уверенным шагом двигался почти по центру мощёной брусчаткой улицы, без риска споткнуться на колдобинах обочин. С этим на окраине беда, никто из жителей окраины за их состоянием не следит, в ямах даже подъезды к дворам. Здесь живут не просто бирюки, но и записные лентяи.
Шёл и раз за разом возвращался к германской теме. Мне кажется, или же немецкий вопрос действительно начал всё чаще возникать в различных ситуациях, нежели год назад, когда о немцах жители обоих поселений вообще не вспоминали?
По-хорошему, надо бы встретиться с южными фермерами-сектантами, расспросить их хорошенько, начав с волшебной фразы «дело государственной важности». А ещё лучше всё-таки уломать Казанникова на организацию комплексного дальнего разведрейда на юг. Причём оправляться нужно не на внедорожнике, а на двух глайдерах. Сидеть на «шоколадке», известное дело, менее комфортно, чем в уютном салоне УАЗ-469 – и как я раньше не ценил эту машинку? – зато на гравилёте гораздо проще быстро удрать. Возможность экстренной эвакуации и дорожка отхода в разведке – первое дело, я так думаю.
Слева в лопухах кто-то резко вскрикнул, заворочался. Надеюсь, что это была птица-дура или грызун-ворюга, чтоб тебя степной шакал сожрал с потрохами… Вот же гадство, до сих пор не отпускает! Мне то и дело мерещились подозрительные звуки и неясное движения теней. Противно заскрипела медленно открываемая калитка, кто там за мной следит, что у него в голове и в руках?
Да уж, обогатился я свежими впечатлениями, нечего сказать, накопил аргументов для давнего спора среди вновь прибывших в гарнизон, где лучше жить, на Пятисотке или в Переделе… Не слышал, чтобы кто-то обзывал этот кислый райончик именем нарицательным. Недоработка. Если что, у меня есть вполне адекватное предложение. Надо присвоить ему название «Хмуровка» или «Напряг».
Совершенно не по погоде стало зябко. Вот ведь нервы расшалились, я ускорил шаг. Вдали синим лучиком мазнул по стенам домов фонарь ночного велосипедиста, послышался громкий смех удаляющейся парочки. О-о, цивилизация! Двигай в «Полуночный Экспресс», Рубин, хотя я бы предпочёл этой таверне «Мёртвую петлю». Публика там попроще, часто помоложе, обстановка демократичней, цены не кусаются, скрипочка играет. Однако присутствие в группе нашего товарища Троцкого заставило Ирину выбрать более пафосное, «приличное» заведение с отличным меню. На душе стало спокойней, светлее. Да и вокруг тоже посветлело, освободившись из облачного плена, над Жестянкой повис серебристый серп. Совсем другое дело, пораньше бы.
Я остановился и оглянулся.
Возле уходящей в никуда дороги всё так же стояла будка КПП, отсюда совсем маленькая. А вот и силуэт знакомого часового. Мне показалось, что я могу рассмотреть даже четырёхгранный штык «мосинки» за его плечом. Неси службу, братка, смена пролетит быстро. Я несколько раз помахал над головой рукой, вдруг увидит.
Часовой, похоже, меня заметил, однако отреагировал как-то странно. Повернувшись ко мне боком, он вдруг согнулся пополам, словно отбивая кому-то поклон… А потом упал! Как нырнул, головой вниз.
– Споткнулся, что ли? – пробурчал я.
Силуэт не поднимался. Что за…
Не сразу я понял, что произошло на южном КПП.
А когда понял, ноги на рефлексе унесли меня к забору. Прижался к занозистым доскам и начал пятиться к ближайшему углу.
