– Значит, мы и есть военная косточка, – ответил я. – Мы ведь своей охотой пошли, а не по принуждению, не из рекрутчины, вот потому нам любая битва в радость. Такое дело.
Первая стычка с врагом состоялась в двух днях пути от Осташкова. Мы благополучно миновали Старую Руссу, свободную от пугачёвцев. Их там никогда не было-то, на самом деле, слишком близко город располагался к Великому Новгороду. Оставив в Руссе гарнизонный полк, который сопровождал нас, мы не самым скорым маршем двинулись к Осташкову. Однако на полпути к нему нас нагнал фельдъегерь на взмыленном жеребце, спотыкающимся от усталости. Он передал нашему командующему пакет, принял у него явно заранее заготовленный ответ, сменил коня и умчался, даже не отдохнув. Как только армия встала лагерем, Бракенгейм вызвал к себе всех командиров полков и сообщил, что теперь армия будет двигаться ускоренным маршем, и в самом скором времени мы встретимся с врагом.
– Хитрые маневры затевают господа генералы, – сказал нам Михельсон. – Видимо, хочет Пугачёву голову заморочить. Как бы нам в этих хитростях не запутаться.
– Мы не дурнее иных, – ответил ему Коренин. – Они же на пугачёвцев рассчитаны, а у них толковых офицеров нет, куда им просчитать маневры, задуманные Суворовым.
– С этим-то кто спорит, – гнул своё Михельсон, – да вот мы можем в мудрости штабной заплутать.
– Оставьте, господин премьер-майор, – отмахнулся Холод. – Наше дело приказы выполнять чётко и вовремя. А штабные пускай сами в своей мудрости плутают.
– Нас бы только чёрт знает куда не завели, – буркнул Коренин.
– Осторожнее, ротмистр, – осадил его я. – Самохин, не ночи будь помянут, с таких же разговоров начинал.
– Я не стану грозить тебе, Пётр, вызовом, – мрачно заметил мой бывший командир, – чтобы совершенно не уподобляться ему. Но всё же прошу тебя, будь осторожнее с тем, что говоришь.
Я ничего не ответил на это и разговор как-то сам собою сошёл на нет.
На следующий же день авангардные пикеты вступили в короткую схватку с пугачёвскими кавалеристами. Закончилась она полной победой наших гусар. Лихие усатые всадники, почти все, как на подбор, из венгров, бывших австрийских подданных, не стали размениваться на стрельбу, а сразу ударили в сабли. Противниками их оказались не бывалые казаки, а некие рабочие кавалеристы, некто вроде лёгких драгун, даже непонятно, почему их в разведку отправили. Они не выдержали жестокой атаки гусар и погибли почти все, лишь двоим удалось скрыться.
После этой стычки Бракенгейм приказал ещё ускорить марш, сократив к тому же время привалов на час. Мы сходу вошли в Осташков, откуда успел бежать даже пугачёвский гарнизон. Видимо, узнав результаты разведки, солдаты и офицеры повстанцев решили удрать с нашего пути, так сказать, от греха подальше. В Осташкове даже гарнизона оставлять не стали, лишь отправили гонца с эстафетой в Старую Руссу, премьер-майору Сладкову, командиру того новоприборного полка, что остался в городе, и теперь именовался Тверским мушкетёрским. Прежний полк с этим именем был почти полностью уничтожен в битве под Арзамасом.
Это, конечно, была не гонка к Сакмарскому городку, армия, при всём желании, не может двигаться с той же скоростью, что кавалерийский полк. Спустя два дня такого марша, Бракенгейм приказал прекратить днёвки, а солдат посменно сажать на телеги и фуры. Ночёвки же сократили до шести часов, почти два из которых уходило на постановку и сборку лагеря. В общем, солдаты к концу недели просто валились с ног, а кавалеристы – из сёдел, даже кони начали спотыкаться. Только это и смогло убедить Бракенгейма немного замедлить марш. Конечно, тяжело на марше – легко в бою, но уставший солдат будет драться скверно, а уставший конь – в сражении не товарищ. Как сражаться, когда у скакуна ноги подламываются.
Тогда генерал-майор вызвал к себе Михельсона и командира конно-артиллерийской батареи поручика Баневича. Они долго о чём-то совещались в палатке, в которой почти до самого подъёма горел свет, а на утро премьер-майор собрал нас, командиров эскадронов полка.
– Армии нужен отдых, – сообщил он. – Бракенгейм понимает, что и дальше гнать её таким темпом невозможно. А потому мы должны задержать авангард преследующих нас пугачёвцев. Для этого нам придана батарея из шести орудий конной артиллерии поручика Баневича.
– Как останавливать будем? – уточнил поручик Ваньшин. – И где?
– Вот тут, – провёл пальцем по трёхвёрстной карте, лежащей перед нами на складном столе, Михельсон. – На одном фланге у нас будет Волга, по ней и ставим пушки во Ржев, а сами уйдём её берегом. Надеюсь, успеем уйти, когда совсем прижмёт.
– И как долго надо будет сдерживать бунтовщиков? – спросил я.
– Нескольких часов вполне хватит, – ответил Михельсон. – Это смутит их и, как предполагает командующий, задержит на день-два.
– Сомнительно, – покачал головой Коренин. – Скорее всего, подерёмся зазря.
– Оставьте, Коренин, – отмахнулся премьер-майор. – На войне зазря никто не дерётся. Не для того войны устраивают, в конце концов. Кровь лить наше дело, остальное – не так и важно.
– Важно за что её лить, – сказал ротмистр.
– Именно потому мы и будем лить её за то, чтобы остальные солдаты и офицеры нашей армии могли отдохнуть, – ответил ему Михельсон. – После другие встанут заслоном на пути врага, чтобы дать нам передышку.
Возражать ему никто не стал.
Мы прошли с армией до выбранного Михельсоном для баталии места, после чего нам оставалось только проводить её взглядом.
Полк расположился между берегом Волги и высоким холмом с крутыми склонами. Для того, чтобы врагу было сложнее взять его, ведь именно на вершине расположилась батарея Баневича, Михельсон отрядил два десятка человек, которые активно заливали обращённый к фронту склон водой из Волги, превращая его в настоящую ледяную горку, с каких все мы любили кататься в детстве. На наше счастье, великая река не замёрзла и у берега её стояла небольшая баржа. Именно на ней должна была сплавиться в Ржев батарея Баневича. Экипаж баржи, как и сама она, был мобилизован проходящей мимо Добровольческой армией, а чтобы речники не сбежали, точнее не уплыли, на ней остался дежурить взвод солдат под предводительством сурового поручика Стукова. Это был человек жёсткий и бескомпромиссный, такой мог легко приказать заколоть пару речников в назидание остальным, чтоб покладистее были. На той же барже помещались и огнеприпасы для нас и пушек Баневича.
Ждать пугачёвцев нам пришлось недолго. Не прошло и двух часов, солнце только поднималось к полудню, когда на горизонте замаячили тёмные фигурки вражеской разведки.
– Стоять смирно, – скомандовал Михельсон. – Пускай разглядят нас получше, прощупать попробуют. Тут по ним и Баневич ударит.
Так оно и вышло. Разведчики быстро пропали из виду, а четверть часа спустя их сменили пугачёвские драгуны числом до эскадрона. Они потоптались какое-то время, однако подвоха, видимо, не заметили, и командир их приказал идти в атаку. Строго по уставу в сотне шагов, не давая залпа по нам из своих ружей, выхватили палаши, и перешли с быстрой рыси на галоп. Только снег из-под копыт полетел.
– Карабины к бою, – скомандовал Михельсон.
Мы, все как один, быстро зарядили карабины и положили поперёк седла.
Но прежде нас, конечно же, заговорили пушки Баневича. Шесть пороховых ядер врезались в землю и взорвались, пугая людей и лошадей. Пугачёвцы сбились, потеряли темп и превратились из атакующего эскадрона в толпу всадников на взбесившихся конях. А ядра продолжали лететь, били наши канониры не столько на меткость, но на скорость. И пугачёвцы не выдержали, до нас не доскакал ни один. Те, кто успел развернуть коней, бежали с поля боя, трусливо сутулясь в сёдлах, старались вжаться в лошадиные шеи, как будто это могло защитить их от ядер.
– Карабины убрать, – спокойно скомандовал Михельсон. – Ждём второй атаки.
– Господин премьер-майор, – подъехал к нему ротмистр Коренин, – они ведь могут обойти холм и ударить нам во фланг и тыл.
