– Тогда последний вопрос к тебе, комкор, – мрачно сказал Кутасов. – Сдюжат ли рабочие драгуны против регулярной екатерининской кавалерии? Хотя бы в одной баталии?
– Шансы на это имеются, – честно ответил Самохин. – Если их подпереть и лишить возможности к отступлению. Ну и при грамотной политработе, – кивнул он в сторону комиссара.
– Выдели в драгунские полки лучших комиссаров и политруков, – распорядился Кутасов. – Грамотная политработа, действительно, нужна драгунам как воздух, одними ружьями Пакла не справимся.
– Я могу быть свободен? – спросил Самохин, и комбриг отпустил его, снова оставшись с комиссаром наедине.
– Наплевать надо было на конницу, – сказал он Омелину, – только казаков вымуштровать, и того хватило бы. А из рабочих и крестьян только пехоту делать. Этого хватило бы за глаза.
– Сейчас не век девятнадцатый, – возразил ему Омелин, – одной только пехотой баталий не выиграть. Тем более, что канониры наши хуже вражеских, а образцы наших орудий уже давно в Военной коллегии имеются.
– Не думаю, что без Урала враг сумеет наладить массовое производство орудий по нашим образцам, – покачал головой комбриг. – Да и для того, чтобы сделать это, нужен ещё один Кондрашов.
– Ну, у них вместо военного инженера целая Академия наук имеется, – возразил ему комиссар. – Да и Артиллерийское ведомство не дремлет.
– Всё равно, – отмахнулся Кутасов, – без уральских печей таких пушек не отлить, а это главное. – Он тяжело вздохнул. – И ведь поле боя для кавалерии идеально подходит. Ни речки, ни высотки, ни леска, ни болотца самого завалящего. Поспешать надо, суворовским маршем пойдём к месту баталии, а там в землю зароемся, чтобы никак с флангов и тыла обойти не смогли своей чёртовой кавалерией.
– Не суворовским, – поправил его Омелин. – Здесь тебе, Владислав, не тридцать шестой и Суворов Александра Васильевич для нас враг злой, злейший, чем куртизаны Орловы. Помни об этом, Владислав, он враг, а не легенда, именно об этом что ни день говорят на политзанятиях мои комиссары и политруки. Подобные оговорки недопустимы даже между нами, мало ли кто услышит.
– Да, да, – покивал Кутасов. – Я постараюсь следить за собой.
В дверь штабной избы постучались. И следом вошёл ординарец Кутасова Прошка Никиткин и доложил:
– Товарищ командующий, к вам полковник Голов.
– Пусть войдёт, – кивнул Кутасов.
Голов «благоухал» не хуже Самохина. Шинель его была перепачкана грязью едва не до пояса, а бурые потёки на рукавах и груди говорили о том, что главному особисту армии пришлось и в бою побывать. Бросив шинель на лавку у входа, он отдал честь и сказал:
– Две деревни на нашем пути были сожжены переодетыми в нашу форму добровольцами. Кроме того, в нашем тылу появились несколько легкоконных команд, с ними-то я и столкнулся, когда возвращался из сожжённых деревень.
– Вот и ударила по нам потеря Ржева, – вздохнул Кутасов. – Я должен был знать, что этим закончится. Прошка! – крикнул он. – Забелина сюда! Голов, не уходи, ты нам ещё пригодишься. Присаживайся.
– Есть, – ответил Голов, опускаясь на лавку рядом с шинелью.
– Да что ты в углу затаился, будто паук какой?! – рявкнул на него Кутасов. – К столу садись, полковник. Не бери примера со Сластина, сам знаешь, дурён он.
И не понятно было, говорит ли он о примере или о самом покойном начальнике особого отдела.
Командарм даже не вошёл, а влетел в избу, опередив доклад Прошки. Папаха на голове сидела набекрень, длинный чуб и светлые усы его покрылись инеем, он даже снега не стряхнул с шинели и сапог, так и подскочил к столу.
– Что стряслось, товарищ командующий?! – спросил «стремительный» командарм. – Зачем вызвали?
– Вы, товарищ командарм, – нарочито спокойным тоном урезонил его Омелин, – не кричите, шинель снимите и присаживайтесь с нами за стол.
– Будь сделано, товарищ комиссар, – несколько пристыжено ответил Забелин. Он скинул шинель рядом с головской, сверху бросил папаху и пятернёй вытер усы и чуб, после чего вполне чинно присел напротив Омелина с Кутасовым, но подальше от Голова. – Разрешите спросить, из-за чего вы вызвали меня?
– В нашем тылу, товарищ Забелин, – ответил ему Кутасов, – а также на пути прохождения армии действуют несколько разведдиверсионных групп противника, переодетых в нашу форму. Ваша задача: силами казачьей и рабочей кавалерии найти их и уничтожить. Использовать преимущественно драгун, им на таких операциях опыта набираться надо.
– Рабочая кавалерия сильно уступает вражеской… – начал было Забелин.
– Эту песню я и без твоего голоса знаю, – оборвал его Кутасов. – Против нас действуют, скорее всего, каратели, а они не столь хороши, как остальная армия Бракенгейма. С ними рабочие драгуны должны справиться, обязаны, ясно?
– А как нам отличать своих от чужих в таком случае? – задал вполне резонный вопрос Забелин.
– Будете носить нарукавные повязки, – ответил Кутасов, – и менять их ежедневно. Над чередованием сам подумай и составь схему, чтобы только свои знали.
– Будь сделано, – кивнул Забелин, поражаясь простоте подсказанного решения. – Разрешите приступать?
– Ступайте, товарищ командарм, – сказал ему Кутасов.
А когда тот подскочил, как на пружине, его вновь осадил Омелин:
– Только лично участвовать в операции и не думайте, товарищ командарм. Вам своей жизнью рисковать нельзя.
Забелин разом помрачнел и уже медленней добрался до лавки, первым делом надел папаху, отдал честь, после чего накинул шинель и вышел из избы.
– Вот ведь пан Володыёвский, – усмехнулся Омелин, но тут же опомнился и добавил: – Был такой в Барской конфедерации лихой лях, враг царицы Катерины.
– Ты только его так невзначай не назови, – скривил губы в саркастической улыбке Кутасов, – а то казак обидеться может и шашкой как рубанёт тебя. До седла!
Первые результаты операции Забелина проявились на следующий день. На марше ко Ржеву, Омелин с Кутасовым гарцевали в середине растянувшейся длинной змеёй армейской колонны, к ним подъехал Забелин, как всегда скакавший где-то в авангарде.
– Уничтожены две команды сукиных детей, – доложил он, отдавая честь и, как и всегда Омелин поразил, как командарм себе не разбивает лицо нагайкой, висящей в петле на правом запястье. – Одна пешая – жгла деревню в трёх верстах по ходу армии. Вторая наоборот конная, по нашим тылам шлялась.
– Пленных взяли? – спросил Кутасов.
– Никак нет, – покачал головой Забелин. – Конники, докладывают, как звери дрались, до последнего погибли с оружием в руках. А вот с пехотной командой неувязка вышла. Некоторые мушкеты побросали, капитан Глазьин оставил при них троих драгун для караула, а с остальной ротой отправился преследовать удирающего врага. Разъярённые действиями переодетых карателей крестьяне в это время отбили у караула пленных и в толчки загнали в пылающую избу. Драгуны ничего предпринять не могли. Не стрелять же в крестьян, в самом деле?
– Стрелять в сельский пролетариат, конечно, нельзя было, – кивнул ему Омелин. – Скверно, конечно, но стоять на пути народного гнева неблагодарное дело. Что доказывает пример нашего врага.
– Объяви благодарность капитану Глазьину, – поддержал его Кутасов, – и второму, что конников перебил.
– Некому объявлять, – мрачно сказал Забелин и добавил: – В смысле, капитан Глазьин жив, а вот старший лейтенант Караблёв погиб в схватке с врагом, вернее, умер от ран через полчаса после боя.
– Наградите его посмертно орденом Красной Звезды, товарищ командующий, – сказал Омелин. – Он достоин высокой награды, раз жизни своей не пожалел ради нашего общего дела и даже, будучи при смерти, командовал эскадроном.
– Обязательно наградим, – кивнул Кутасов. – Он послужит славным примером для всей рабочей кавалерии.
Смело, товарищи, в ногу,
Ритм боевой сохраняйте.
Пели на марше солдаты, шагали широко, твёрдо, только снег скрипел под сапогами да башмаками.
Мы – красные кавалеристы,
и про нас,
