Сорок третий 4 (СИ) - Земляной Андрей Борисович

— Служба учит, Ваше Величество.

— Хорошо. Потому что героизм я и так могу купить дюжиной медалей. А точность и верность — нет.

Он закрыл папку.

— Теперь слушайте меня внимательно. Эсворта, Лайс и Кальдара не трогать. Я хочу не скандал на неделю, а хирургическую работу на результат.

Салин кивнул.

— Именно это и предлагаем ваше величество.

— Прекрасно. Тогда с этой минуты это дело переводится на уровень прямого королевского управления. Без вашей обычной ведомственной цепочки, рассылок, героических совещаний, после которых половина виновных успевает уехать на лечение. Вы, Салин, ведёте внутренний слой. Талис — оперативный. Генштаб — только по тем линиям, где есть военные секреты и риск инфраструктурного срыва. По Кальдару — отдельно, очень тихо и без касания действующего офицерства, пока не поймём, кто из старого корпуса просто его уважает, а кто уже в деле.

— Понял, Ваше Величество, — сказал Ингро.

Король кивнул и перевёл взгляд на Ардора.

— А вы, граф, теперь отдельная проблема.

— Это уже стало привычно, Ваше Величество.

— Не сомневаюсь.

В голосе короля вдруг появилось что-то очень весёлое и почти игривое.

— С одной стороны, вы фантастически полезны. С другой, мне доложили о слухах, технике, светских затеях и дисциплинарной работе по линии корпуса.

Ардор чуть плотнее сжал губы и король — это, конечно, увидел.

— Расслабьтесь. Это не упрёк. Это диагноз. И потому с этого момента по вам вводится отдельный режим. Не личная охрана в духе романтических романов — избавьте меня от такого позора. Но любой аппаратный, дисциплинарный или репутационный удар по вам будет считаться не частным делом батальона, а частью общей работы по линии Канцелярии.

Салин сказал:

— Уже готовим встречный удар по Тевису, Ваше Величество.

— Хорошо, но не затягивайте. Время игр кончилось. Просто возьмите его и выжмите всё, пока не сдохнет. И ещё. — Король посмотрел на Ардора уже не как на полезный элемент схемы, а как на человека. — Если вас начнут ломать через женщину, салон, газету или службу, вы не начнёте играть в благородного молчуна и кровавого мстителя. Вы докладываете сразу Салину, Ингро, или мне. Команду адъютантам я дам. Мне не нужны красивые офицеры, которых потом находят раздавленными между собственной гордостью и чужой бюрократией.

— Понял, Ваше Величество.

— Вот и отлично. Потому что пока вы живы, вы мне полезнее, чем половина старых советников при всём их опыте и связях.

Ответ на приглашение в офицерское собрание Ардор отправил ровно в том тоне, как и задумал. Предельно вежливо, сухо, с благодарностью за оказанную честь и сожалением, что в ближайшие дни вынужден отказаться от участия в любых частных и общественных мероприятиях ввиду усиленного режима внутренней проверки и повышенной загрузки по служебной линии.

Фраза «во избежание даже видимости смешения частных интересов с вопросами службы» стояла в письме отдельной строкой.

И это оказалось ударом весьма болезненным, потому что бить по человеку, который сам первым вносит эту формулировку в официальный ответ, дальше становится намного сложнее. Особенно если ты рассчитывал построить историю на его якобы нечувствительности к таким вопросам.

Маркиз Энгорл, как доложили через сутки, письмо прочитал, пожелтел, потом порозовел, потом долго говорил кому-то по телефону слишком сладким голосом, от которого обычно умирают молодые секретари и старые интриганы, а вот «дама с правильной фамилией» — Лиара ант Весс — внезапно и резко исчезла с горизонта, удалившись «на лечение».

Салин, узнав об этом, только тихо сказал.

— Умная. Поняла, что поле заминировано, и гонорар не покроет затрат.

— Или ей объяснили, — с усмешкой заметил Ингро.

— Тоже возможно. Но в любом случае приятно видеть, что не все вокруг нас окончательно выродились.

По линии прессы сделали ещё красивее.

«Городской Вестник», уже начавший разогревать тему армии и капитала, вдруг сам получил в редакцию пачку очень скучных, но очень неприятных вопросов по поводу незадекларированных рекламных денег из страховой конторы, связанной с «Дельн-Аст». Но не от полиции и не от прокуратуры, а от налогового управления.

Ничего страшного, конечно. никого не посадили, но очень настойчиво и вежливо спросили: а не хотят ли господа редакторы чуть подробнее рассказать, за что именно им в последние месяцы так любезно платили некоторые совсем не медийные структуры.

На этом оппозиционный пыл у редакции совершенно исчез, сменившись самыми верноподданническими настроениями, а колонка про «новых военных аристократов» сначала ушла на третью полосу, а затем куда-то исчезла, а следом редактор неожиданно вспомнил о прелестях сельского рынка зерна и целую неделю писал в передовицах только о ценах на муку и погоде, перемежая статьями о верности армии своему долгу, и образцовом управлении страной при Логрисе.

— Люблю налоговую, — сказал Ингро почти мечтательно. — В них есть какое-то особенное инфернальное зло, но без театральщины.

— Ты сейчас говоришь, как человек с жизненной травмой, — заметил Салин.

— Это и есть жизненная травма. Я однажды видел, как они за две недели сделали с одним торговым домом то, чего мы год добивались через силовиков и наружку.

Ардор слушал всё это уже почти со стороны.

Не потому, что потерял интерес.

Просто на фоне того, что лежало за дверью в папках по Эсворту, Лайс и Кальдару, история с газетной мелочью и салонной приманкой начинала выглядеть не главной битвой, а лишь одним из мелких конфликтов на фоне действительно серьёзной войны.

Но это не означало, что её можно было игнорировать, ведь что как раз такие конфликты и сбивают ритм атаки. Не сразу, но по чуть-чуть, а в большой работе потеря ритма иногда стоит дороже прямой ошибки.

К вечеру второго дня теневой королевский комплекс реализации решений работал в полную силу.

Эсворта не трогали, но вокруг него впервые за многие годы начали двигать воздух не вежливым согласованием, а настоящим холодным интересом. Не ему самому — его людям, бумагам, неочевидным пересечениям, старым решениям и привычкам, которых он уже давно не замечал, считая частью естественного права на аппаратную жизнь.

По маркизе Лайс пошёл отдельный удар. Несколько её финансовых структур внезапно почувствовали очень чувствительные шевеления по вопросам о страховках грузов, которые почему-то любили теряться именно там, где потом возникали красивые внештатные маршруты.

Кальдара контрразведка Генштаба взяла на особый, почти церемониальный приём. Со всем внешним уважением к старому заслуженному генералу, но с такой плотностью взгляда на его старые связи, что будь он чуть менее спесив, давно бы уже почувствовал сквозняк могилы.

Герцог Эсворт начал спасать себя не в тот момент, когда понял, что Ларс Рейм ант Шор, вероятнее всего, потерян.

И даже не тогда, когда впервые всерьёз допустил, что цепочка Ремсар — Мевор — Сольм уже перерезана. Нет. По-настоящему он начал спасать себя в ту секунду, когда после совещания у Кальдара вышел на крыльцо, вдохнул холодный вечерний воздух и вдруг совершенно ясно почувствовал: прежней конструкции больше нет.

Она ещё стояла, ещё держала вид, но уже перестала быть функциональным телом.

Сеть, до того жившая по законам взаимной пользы, впервые начала шевелиться по законам взаимного расчёта на случай крушения. А это означало только одно: теперь каждый умный человек внутри неё уже не просто думает о спасении общего контура. Теперь каждый прикидывает, кем именно можно заткнуть дыру, если в следующий момент придётся выбирать между собой и остальными.

Эсворт никогда не строил иллюзий на этот счёт, именно поэтому соображал лучше других.

Во-первых, маркиза Лайс слишком нервна, чтобы долго сохранять ледяную форму. А люди, начавшие нервно шевелить деньги, почти всегда оставляют круги не только на воде но и на камнях.