— Моя фея…
Кажется, она его даже не узнала — она продолжала улыбаться, отрешенно глядя на суетливую площадь, лежащую впереди.
— Зола…
Она подняла глаза вверх, ловя губами холодные капли дождя.
— Пойдем… Прошу, Зола, пойдем…
— Хорошо как… — она посмотрела на Рауля, наконец-то замечая его. — Давно так не веселилась… Почему мы уехали из Ариса, милый?
— Зола…
Он смотрел и не узнавал свою жену. Ему хотелось увидеть на её лице хоть что-то: раскаяние, страх, хоть каплю сожаления о случившемся, — но, кажется, зря он этого ждал. Он впервые понял, что совсем не знает её новую.
Зола широко улыбнулась, и Раулю показалось, что её улыбка насквозь фальшива. Оторви её, сорви её, и под ней окажется только кровь и безумие…
— Зола… Пойдем, приведем тебя в порядок. Нас ждет профессор Манчини.
Она привычно просила:
— Ты же не оставишь меня там?
Он так же привычно ответил ей:
— Нет, конечно же. — Она раз в полгода проходила обследование в больнице Манчини. — Я не оставлю тебя там.
Он впервые ей солгал, и она не заметила. До последнего момента она верила ему, только когда огромные санитары взяли её под локти и повели прочь в женское отделение, за глаза называемое ведьминым, она забилась в истерике и закричала:
— Ты обещал! Чудовище! Тварь! Ты же обещал… Забери меня отсюда… Я буду хорошей!!! Забери!
И эфир ударил из неё алыми искрами, несмотря на две печати. Подбежал еще один санитар, привычным жестом одевая на тонкую, заломанную за спину руку магблокиратор.
— Ты обещал… — без сил обвисла на руках санитаров его Зола, его маленькая, хрупкая девочка, которую он обещал беречь и защищать. Сердце заныло от боли — он не сдержал обещание, он… Зола права — он чудовище. Он тварь, заманившая её в ловушку и не спасшая.
Профессор Манчини взял его под локоть, напоминая о себе, и насильно потащил в другую сторону по коридору в свой кабинет:
— Что ж, пройдемте. Не берите в голову — это не ваша жена говорит, это кричит в ней болезнь. Обследуем, проведем пару циклов электролечения… Зря вы в него не верите — могучая вещь, между прочим! Дадим ваше лекарство… Вы же привезли его? Последняя партия дает чудный, стойкий эффект… — он говорил, говорил и говорил с Раулем, как с ребенком — профессия все же накладывает отпечаток на каждого.
— Я синтезировал новую партию… Высшей очистки… — Рауль еле заставлял себя сказать это. — Только не пробовал на Золе — хотел дать под контролем докторов, мало ли какая побочка вылезет…
— Вот, как раз и испытаем. Рауль, не волнуйтесь так, вы знали, что так и будет, Зола тоже знала…
— Я подвел её.
Манчини утешающе гладил его по руке:
— Полноте, полноте… Вы спасаете её. Иногда спасать приходится против воли — так бывает, Рауль. Эх, молодость-молодость, кипящие страсти и дикие волны самокопаний. Вы ученый, Рауль, у вас должны быть ледяное сердце и трезвая голова. Вы должны уметь отрешаться. Вы должны понимать, что вашей вины в происходящем нет.
Только Рауль не верил его словам — в его ушах до сих пор стояли крики Золы.
* * *
Энтони поблагодарил пожилого водителя потрепанного парогрузовика, схватил свой тощий мешок с вещами, всю дорогу стоявший у него между ног, и выскочил из кабины в промозглую, снежную ночь. Метель пропахла печным дымом, смазкой из ближайших ремонтных цехов, навозом, еще не вывезенным с улиц и особым, многосоставным ароматом, который называют просто — запах родины.
— Здравствуй, любимый Олфинбург… — Энтони поежился под порывом ветра и направился в сторону темных, старых кирпичных строений — ему нужно убежище на первое время. Потом… Потом… Потом он подумает над планом Марка и переделает его — просто на всякий случай, чтобы не попасться глупо властям.
Он любил свой город, он любил свою страну, он хотел гордиться ею, а потому иногда надо делать недопустимое и запретное, чтобы власти не делали это на тебе.
* * *
Абени без сил сидела в открытом даже ночью кафе — его хозяин оказался чудо как отзывчив или предприимчив: он стал работать круглосуточно, обслуживая уставших докторов, медсестер, сиделок, санитаров и даже ходячих раненых, тоже нуждавшихся в капельке старого, привычного мира, где есть тишина без стонов боли, небольничная еда и сладости.
Еле заметно трепетал огонек свечи на столе — светомаскировочный режим никто не отменял, впрочем, комендантский час тоже, но об этом как-то забылось, когда Абени выбралась сюда в полночь, вместе со стайкой медсестер собираясь попить вкусного, крепкого кофе и чуть-чуть отдохнуть. Голова плыла от желания спать, ноги гудели от усталости. Джеральд, которому она телефонировала, что остается в госпитале на еще одно, быть может даже не последнее, дежурство, был недоволен, но обещал прислать к утру свежую одежду и завтрак.
Сейчас перед девушкой стоял крепкий кофе со взбитыми сливками и кусочек бисквитного торта с карамельным сиропом. Медсестры были не столь богаты, как Абени, так что они ограничились булочками и черным кофе, выпив его почти залпом и тут же возвращаясь в госпиталь.
Дверь с тихим звоном колокольчика открылась — на пороге стоял адер Дрейк: усталый, потемневший лицом и как будто постаревший за эти дни. Он подошел к стойке, за которой сейчас работал сам хозяин, попросил хриплым, простывшим голосом кофе и что угодно с карамелью. Кофе ему тут же выдали, черный и горький, а вот карамель он не получил.
— Только-только продали последний кусок бисквита, адер. — виновато сказал хозяин кафе.
— Что ж, — философски принял удар Дрейк, — это мне наказание за грехи.
Он, взяв белоснежную, всего на два глотка чашку с кофе, присел за ближайший стол, боком к Абени. Девушка десертной вилкой отломила кусочек бисквита и замерла. Она могла только носить судна за ранеными, подавать воду, кормить тех, кто сам не мог, обмывать и… Все. А адер Дрейк эфиром спасал человеческие жизни, уже вторые сутки не выходя из операционной…
Абени отложила вилку в сторону, быстро выпила свой кофе и встала, относя тарелку с десертом адеру:
— Не побрезгуйте, адер Дрейк. — она поставила тарелку прямо перед мужчиной.
Он поднял на неё глаза — сейчас алые из-за лопнувших сосудов склер:
— Доброй ночи, Абени. Верно же? — он, как всякий воспитанный мужчина встал, точнее, хотя бы попытался — Абени остановила его, положив свою руку ему на плечо:
— Сидите, прошу вас. И… — она улыбнулась: — все верно, я нерисса Абени Лаура Аранда.
Он потрогал себя за левое запястье:
— И ведь где-то даже записано… Присядете?
Она послушно опустилась на соседний стул:
— Вам говорили, что я… — Абени запнулась, понимая, что, быть может, именно сейчас её просьба об общем эфире нелепа. Зачем адеру лишняя нагрузка, он и так несет на себе непосильную ношу, удерживая в мире чужие души. — …передумала?
— Говорили. Адера Вифания говорила. Я, признаюсь, был немного удивлен: вы выразились совершенно однозначно против, вдобавок сейчас нет никакой необходимости в ритуале, но… — он замолчал, как-то странно рассматривая бисквит.
Абени даже отреклась от него на всякий случай:
— Я не пробовала, честно слово. Просто вилкой чуть-чуть… И, адер Дрейк, что значит ваше «но»?
Он расплылся в теплой, какой-то удивительно родной, мальчишеской улыбке:
— …но сейчас понял, что выбор адеры Вифании был далеко неслучаен. И, если разделите со мной этот кусочек бисквита, то после можно будет снять с вас печать и завершить ритуал. Вы станете зефир…
Он оглядел её смуглую кожу и поправился:
— Эфирницей.
— И что же вас убедило в серьезности моих намерений? — не поняла Абени.
— Вы не поверите, Абени… Карамель. Меня убедила карамель.
* * *
Брок застыл у открытого окна. В спальне был погашен свет, так что светомаскировочный режим он не нарушал.
Темнота была снаружи и внутри — не в спальне, в сердце Брока. Он не знал, как быть. Понятно было только одно — днем до Клер ему не добраться. Он после такого, что устроил в кондитерской, и на порог бы не пустил. Она будет в своем праве — не принимать его, а то, что она откажется встречаться с ним, это и так ясно. Да и…
