"Фантастика 2026-94". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Басов Николай Владленович

Первым против Метательницы выступил не очень молодой, но еще очень крепкий и жилистый гоблин с татуировкой на лбу. Татуировка была, кажется, гноллская, по крайней мере, руны были похожи на те, что Нашка видела на некоторых амулетах гноллов. Они встали напротив друг друга, гоблин отошел от своей мишени чуть в сторону и шагов на пять назад, Нашка почти оперлась на треножник, на котором висела некрупная, избитая деревянная кругляшка. Модро и его гость встали посередине, чтобы получше все видеть, гладиаторы довольно отчетливо болели за своего, видимо, он пользовался среди них уважением.

— Начинайте по моей команде, — почти по-ярмарочному крикнул ланиста. — Раз, два, три…

Гоблин, который бросился вперед, чтобы усилить и ускорить бросок, лишь занес руку, а дротик, пущенный Нашкой, уже со стуком воткнулся в мишень, условно обозначающую ее врага. Деревянный хвостик его дрожал от сильного удара.

— Как это? — не понял пьяный богатей. — Этот ведь еще не замахнулся толком…

И даже Модро ничего не увидел — настолько быстро все произошло. Поэтому он потребовал повторить, уже с другим противником. Против Нашки выступил Хаттах, тот умел неплохо бросать ножи, но вот как он обращается с дротиками, она не знала, вернее, не была вполне уверена, что он умеет использовать возможности именно этого оружия. И на этот раз разбегаться и отходить от мишени им не разрешили.

Нашка с Хаттахом встали друг против друга, по требованию богатенького клиента они должны были положить дротик к ногам. Хаттах смотрел на Нашку, и вдруг улыбка сползла с его лица, она даже мельком подумала — уж не удумал ли он чего дурного, например, промазать мимо мишени, зато — прямо ей в сердце? Но расстояние было такое, что она не сомневалась — успеет уйти, даже если что-то подобное ее прежний приятель и задумал на самом деле.

— Готовы?… Давай!.. — закричал на этот раз безо всякого счета богатейчик.

Нашка подбросила свой дротик ногой, чуть за спину, чтобы сэкономить время на замахе, и успела развернуться так, что ее бросок вышел на удивление сильным — будто скрученная коса большого боевого «скорпиона», туго завернутая до скрипа и треска рамы, развернулась, поддавая движение заряженной стреле… Ее дротик ударил в мишень так громко, словно попал в барабан.

А когда стало ясно, что ее дротик воткнулся строго в серединку «яблока» и все повернулись к ней, увидели, что Нашка держит дротик Хаттаха… Просто-напросто перехватила его в полете за древко у самого наконечника. Для любого понимающего это было очень достоверным свидетельством: если бы даже этот бросок был пущен в нее — она бы все равно успела блокировать его, не получила бы малейшей царапины от острия. Это было более высокое искусство, чем умение уходить, уворачиваться от такого броска.

Вот тогда-то все и завертелось, быстро, так что даже Нашке было трудно все разом улавливать. Толстячок, возможный клиент Модро, вдруг разорался, что ему предлагают явных олухов, потому что какая-то уличная бродяжка обыгрывает их по всем статьям, сам ланиста вначале сдерживался и, кажется, пробовал объяснить этому наглецу, что Нашка вообще-то не бродяжка, а явилась к ним в город с бандой жонглеров, которые тоже были тренированы выше всякой меры… А потом тоже заорал на этого как бы нанимателя, что он не позволит так говорить о своих, и если он ни хрена в боевых искусствах не понимает, тогда… Одновременно он орал на своих бойцов, чтобы они поскорее эту самую клятую Нашку выставили, потому что нечего ей тут делать, и вообще…

Кто-то из самих гладиаторов порывался надавать Нашке по шее, только более разумные не позволили, удержали, хотя сама Нашка при этом дротик из рук не выпускала, лишь оглядывала лица всех этих здоровенных и выбирала, кого следует в первую очередь уконтрапупить, чтобы остальным хоть чуть стало бы страшно… Да, она действительно была готова в тот миг драться со всеми разом, даже сама после удивлялась — и что на нее нашло?

А нашло на нее отчаяние и редкое по силе ощущение одиночества, бездомности, покинутости и ненужности своей… В общем, она была готова драться и умереть здесь, сейчас, потому что стало ей как-то очень уж резко и отчетливо понятно, что ничего с ней хорошего уже быть не может. Не будет она ни с кем больше в жизни делить кусок сухаря, глоток воды или пива из общей кружки, не будет сидеть за костерком и слушать чьи-нибудь рассказы о прошлой жизни, а может, даже и рассказывать о своем пережитом ей больше уже будет некому, кроме случайных собутыльников в трактире Сапога, которым на все ее признания — плевать… Как-то очень ей в тот миг стало плохо.

А ситуация тем временем завершилась. Кажется, тот же Хаттах осторожно, будто к горящему дому, бочком подошел к ней и стал убедительно подталкивать ее к выходу из этого дворика и дальше к воротам. К нему присоединился и Федр, он ей даже что-то говорил, мол:

— Ты иди, Наш, иди себе… Потом за булавами своими зайдешь, я послежу, чтобы с ними ничего не случилось.

А Нашка, вот странное дело, только что умирать собралась, а уже чуть спустя почти разнюнилась… Правда, едва не заплакала, загундосив:

— А чего он? Играть, так играть по-честному.

— Да иди ты уже, — почти прикрикнул на нее Федр, но не со зла, а просто потому, что это и на самом деле было лучше всего — уйти и не оглядываться.

Зато многие другие, поигрывая тренировочным, но все же — оружием, с которым они работали, когда их так внезапно позвали посмотреть на Нашку, плечом к плечу, как в настоящем бою, стали теснить ее с Федром и Хаттахом к воротам.

А затем ворота раскрыли на всю ширину, обе створки, наверное, подумали, что в одну низенькую калиточку, прорезанную сбоку, ее будет труднее выгнать. Уже у самой пороговой плиты Хаттах решился и выдрал у нее из руки дротик, взвесил для верности и тут же точно воткнул в землю сбоку от себя, чтобы она чего не подумала… А она и не могла подумать, все еще смотрела глазами, в которых появилась какая-то размытость, дальше, на все эти морды и фигуры бойцов, которые ее выталкивали из своей школы, из города, а может, и вовсе — из общинной, подлинной и настоящей жизни.

Нашка снова вздохнула, прогоняя злость и слезы одновременно. «Вот еще, — раздраженно думала о себе, — вот и бери такую дуреху, которая, чуть что, разреветься готова… Ну и прекрасно, не буду я больше с вами… никакого дела иметь. Даже если кто-то придет за стол пображничать сообща, выгоню, как вы все меня сегодня выгнали! Может, кроме Федра и Хаттаха, они — люди, они умеют дружить, может быть…»

И снова такая злость ее взяла, что она набросилась на эти ни в чем не повинные ворота гладиаторской школы и принялась дубасить в них с воплем:

— Булавы отдайте, скоты безродные, живо-мертвые олухи, мать вашу, шлюху и ведьму, на кусочки…

Собственно, что значили все эти ругательства, она толком не знала, как даже великий ругатель Визгарь в прошлом не мог их объяснить… Маршон же когда-то говорил ей, что важно не то, что говоришь, а то — как говоришь. Сам-то он ругался не очень… Редко, хотя иногда и смешно получалось. Вот у самой Нашки никогда смешно не выходило, всегда какая-то глупость прорывалась в словах, как и сейчас.

С той стороны ворот кто-то буркнул:

— Ты шагай отседова, бедовая. Неча те здеся делать, култыхи твои посля получишь… А будешь шуметь, господин ланиста зазлиться могет. Вот будешь тише — мож, смилостивится, когда остынет, одумается, мож, и пошлет за тобой-то, шоб ты тута снова нас трюкам разным поучила.

Это был кто-то незнакомый уже, не Федр с Хаттатом, и осталось Нашке только одно — шагать отсюда, как ей посоветовали, и поскорее забыть всю эту хреноту, все сегодняшнее утро. Она и пошла.

Сначала захотела отправиться на реку, посидеть у воды, на своем месте, просто ни о чем не думая. Потом ей в голову пришла уже давняя идея вернуться на свои острова, найти какое-нибудь племя, где не будут на нее глазеть, как на дневное привидение, потому что сами все будут такие же — мелкие, по сравнению с этими громилами северными, краснокожие, быстрые в движениях и поступках, татуированные… Детей там она может обучать биться по законам северных этих гадов, чтобы, если еще какой-нибудь корабль причалит для грабежа и убийств, не оказались они вовсе неподготовленными, а потом, глядишь, и примут ее в племя-то… Но нет, решила она, все же не примут. Чужих там не любят, тем более слишком уже глубоко в нее въелась эта северянская, как тут сказывали — цивилизованная, манера говорить, думать, жить, даже двигаться, чтобы ее снова посчитали хоть в какой-то мере за свою. А наступит голодный год, так пожалуй что и съедят, если пленников из соседних племен не будет, потому что есть там-то, на островах, почти всегда хочется, почти всегда рыбы мало, и мясо почитают за деликатес.