— Ты не спишь?
Из тёмного угла вдруг послышался едва различимый шёпот — голос проникал в тишину мягко, но с той резкостью, от которой мурашки побежали по спине, как от внезапного ветра сквозь щели. В комнате не было никого, кроме неё и Братислава, но чужое присутствие ощутилось мгновенно, будто воздух стал плотнее.
Кира резко вздрогнула, пальцы невольно вцепились в край бересты, плечи сжались. Тело напряглось само по себе, как перед прыжком — она не сразу повернула голову, только задержала дыхание, пытаясь угадать, не померещилось ли.
В полумраке, возле столба, действительно стоял Владимир. На плечах его лежали длинные, тёмные волосы, слипшиеся от воды, пряди касались ключиц, по щеке блестела капля. Он был босиком, пятки чуть утонули в грубой шкуре на полу, на плечо накинута лишь тонкая рубаха, не застёгнутая на груди. Он опёрся спиной о столб, одна рука сжимала его почти машинально, как если бы это был единственный якорь в этой светлице.
Лицо у Владимира было измождённым, тени от лучины легли под глазами, под скулами, отчего выражение казалось ещё строже. Взгляд же был живой, цепкий, острый — как у человека, который не спал всю ночь, но всё ещё держится на острие тревоги и внутренней злости. Он смотрел на Киру пристально, не мигая, словно пытался угадать по одному её движению, что она скажет дальше, что решит.
— Я думала: ты ушёл наверх.
— Нет. Не ушёл. Слышу, как ты тут шуршишь.
В комнате повисла пауза, наполненная густой, давящей тишиной. Светлица словно сжалась вокруг — стены приблизились, лучина едва мерцала, отбрасывая рваные тени на пол и по углам, где прятался Владимир. Даже дыхание Братислава стало казаться приглушённым, почти неслышным, уступая место чему-то большему — тяжести ожидания, которая нависла над каждым предметом.
Кира не двигалась, дыхание сбилось, она чувствовала, как кровь стучит в висках. Лист бересты дрожал в её руках. Воздух, тяжёлый, с привкусом золы и влаги, стал гуще, как вода, в которой они оба застряли, не зная, кто первым нарушит хрупкое равновесие.
Владимир продолжал молчать, его фигура темнела у столба, взгляд неотрывно был прикован к Кире — в этой тишине даже звук сердца отдавался слишком громко.
— Можно?
— Ты снова её смотришь. Уже десятый раз. Проверяешь, не ошиблась ли?
— Да.
— Ошибка — смерть. И сразу всех.
— Ты так говоришь, будто я не знал этого раньше.
— Ты знал это иначе.
— Ты привык, что решаешь ты. Что всё на тебе. Что от твоей ярости и меча… движется весь мир.
— А теперь?
— Теперь — от того, доверишься ли ты мне.
— Я доверился. Я же сказал.
— Сказать — одно. Принять — другое.
Кира не отрывала взгляда от бересты — ресницы отбрасывали длинные тени на щёки, губы чуть побелели. Она заговорила тихо, но в голосе не было ни просьбы, ни колебания — только сталь, приглушённая усталостью. Слова вышли короткими, будто обточенными временем, не громче дыхания.
Пальцы впились в шершавую поверхность, ногти едва не прокололи кору. В комнате снова стало слишком тихо — только слабое потрескивание лучины да сонное сопенье малыша.
Владимир резко выдохнул, хрипло, тяжело, будто тянул этот воздух из самой глубины. Его рука поднялась и с силой ударила костяшками по столу — короткий глухой стук пронёсся по светлице. Доски вздрогнули, свет пляснул на стенах. Он оттолкнулся от столба, мышцы напряглись, лицо потемнело — ни злости, ни отчаяния, только невыносимая усталость и какое-то новое, резкое решение.
— Кира… я не умею так. Вот так. Доверять вполголоса. Без драки. Без крика. Без…
Он махнул рукой, не найдя слово, его лицо напряглось.
— Ты поняла.
— Поняла. Поэтому и страшно.
— Тебе страшно?
— Да.
Кира медленно, почти нарочито аккуратно, сложила берестяную карту пополам. Пальцы действовали точно, без дрожи, будто каждая складка имела значение, будто любая небрежность могла всё испортить. Холодная кора чуть скрипнула, когда она провела ногтем по сгибу, приглаживая край, чтобы лист лёг ровно.
В каждом её движении чувствовалось напряжение: запястья напряглись, плечи слегка приподнялись, лоб стал ещё бледнее, но взгляд не дрогнул. Кира опустила сложенную карту на колени, ладонь так и не отпустила край, будто он был последним якорем в этом зыбком, пропахшем сыростью пространстве.
Дыхание её стало чуть слышнее, и в этом выверенном, медленном ритуале ощущалось не только желание уберечь тайну, но и тревога перед тем, что придётся сказать или сделать дальше.
— Мне страшно, что ты сорвёшься. Решишь в последний момент идти в лоб. Скажешь "к чёрту всё, прорвёмся".
— Ну…
Владимир запнулся, его лицо напряглось.
— А раньше ты именно так и говорила.
— Раньше у меня не было ребёнка, от которого всё зависит.
Кира едва заметно кивнула в сторону кроватки, не поворачивая головы, только глазами дала понять, о чём речь. В её взгляде появилась особая, настороженная мягкость — то ли просьба, то ли предупреждение. Она смотрела на Братислава, и в этот момент все прочие заботы словно отступили на второй план.
Владимир проследил за её взглядом, задержался на спящем ребёнке дольше, чем обычно — напряжение в плечах ослабло, линия рта стала мягче, почти незаметно дрогнула. В глазах мелькнула тень растерянности, потом — нечто иное, осторожное и хрупкое, будто он увидел в этом маленьком человеке не только ответственность, но и уязвимость, которую прежде не хотел замечать.
Он смотрел на сына долго, без спешки, и в эту минуту в нём погасли злость, тревога, всё остальное, что копилось весь день — осталась только немая тишина и что-то, что невозможно было сказать вслух.
— Я видел. Как он на меня смотрел сегодня. Сначала как на чужого. А потом будто узнал. Или показалось.
Кира сжала свёрток бересты, её пальцы побелели.
— Он узнаёт по голосу. По походке. Ты два года ходил по Руси, Владимир. Конечно, он не помнит. Ему год и шесть. Но у детей другое зрение. Они чувствуют своих.
— Я не знаю, что делать, когда он смотрит вот так.
— Как?
— Так… будто я должен уметь всё.
Владимир нервно провёл рукой по волосам, его движение было резким.
— А я не умею. Не умею быть отцом. Не умею быть спокойным. Правильным. Я всё ломаю.
— Умение — потом. Главное — чтобы ты жив остался.
— Вот! Ради этого ты сделала план, да? Чтобы я «остался жив». А ты?
— А я — буду тянуть время.
— До какого момента?
— До того, как придут за тобой? Или до бунта в городе? Или до того, как решат, что убить княгиню — подарок Ярополку?
— Пока смогу. Пока хватит сил.
— Это не ответ!
— Ты хочешь, чтобы я ушёл. Ушёл — зная, что ты тут одна. С ребёнком. С боярами, которые, может, продались. С…
— Да.
— Как ты так спокойно говоришь?!
— Потому что если ты умрёшь — всё кончится. Не только для тебя. Для всех. Русь останется у Ярополка. А я и твой сын — заложники. Поэтому ты должен уйти.
Кира добавила, её голос был тихим, но твёрдым.
— А ты?
— Ты чего хочешь? Это твой план. Упрёшься и останешься? Тянуть время?
Кира выдохнула медленно, почти беззвучно — лёгкие сжались, плечи едва заметно опустились, будто вся тяжесть последних часов наконец прорвалась наружу. Дыхание получилось хриплым, глухим, слишком тяжёлым для такой маленькой комнаты, в которой каждый звук сразу становился чужим.
Ладони всё ещё лежали на бересте, пальцы ослабли, но не отпустили. В глазах на мгновение появилась растерянность, быстро сменившаяся сосредоточенностью. Она снова взглянула на Братислава, затем — на Владимира, ожидая ответа или хотя бы движения, которое помогло бы окончательно поверить, что страхи и тревоги этой ночи не останутся только на её плечах.
— Хочу, чтобы ты вернулся через год — с армией. Чтобы наш сын жил в мире, где его не будут убивать за то, что он твой.
Владимир резко опустил веки, будто тьма подступила слишком близко. Лицо стало ещё бледнее, скулы проступили резче, губы чуть побелели, а дыхание сбилось, стало короче. На лбу выступили тонкие полоски пота, но он не сдвинулся с места.
