— Ну что, Морозов? — проскрежетал мерзкий голос. — Вот теперь и с тобой расквитаюсь…
Только голос был слишком реалистичный, пробирал до печёнок. Таким холодным бывает только голос убийцы.
Я проснулся, но не смог пошевелиться. Потому что в висок мне действительно упирался ствол обреза. Из распахнутого окна обдало ледяным ветерком. Стылым, как сама смерть.
Глава 10
И голос этот мне не приснился. Его я ни с кем не спутаю — это был Трубецкой. Вот сука! Пролез в окошко, пока я спал.
Рука инстинктивно потянулась к поясу, будто там мог быть спасительный пистолет. Нащупал я только одеяло.
— Замри! — рявкнул Антоша.
— А то что? — в голос я нагнал беззаботности, будто как в библиотеку пройти, спрашивал. — На выстрел вся общага сбежится. Не дури… Убери волыну.
— Думаешь, не выстрелю, — как-то отрешенно проскрежетал бывший милиционер. — Хочешь проверить? Мне терять нечего, мне и так вышка корячится. Тебе ли не знать…
— Если будешь сотрудничать со следствием и…
— Заткнись, падла! — оборвал Трубецкой. — Не надо мне песни эти, сам знаю, что все это развод! Где деньги? Говори!
— Получка в кошельке, но там немного. Так ты что? Ты теперь у нас гоп-стопом зарабатываешь? Скатился, Антон Львович… Ну бери кошелек и выметайся, пока возможность есть.
— Не п*зди мне! Деньги, которые ты забрал у Купера. Три куска, где?
А, так он в курсе тех тугриков. Вот так новости. Похоже, Купер ему успел сообщить, как я его обнес в кабинете. Из сейфа вытащил три тыщи, вот гад… Надо бы навестить бывшего начальничка, товарища подполковника, и потолковать по душам, а то слишком уж вольготно себя чувствует на пенсии. Обязательно навещу, если, конечно, сегодня выживу.
— На работе денежки, — не стал я врать. — Там у меня тайничок есть. Поехали, отдам.
Рассчитывал на то, что по пути огрею его гипсом и вывернусь. Но Антоша не повелся, а лишь сильнее надавил на обрез, ткнул меня в висок, аж в глазу сверкнуло.
— Сиди ровно, ждем твоего соседа-недоумка. Его за деньгами отправишь, если не принесет, башку тебе снесу!
— А если принесет? — хмыкнул я.
— Проживешь дольше на час, пока за рублями ходит, — прошипел с нескрываемой ненавистью Трубецкой.
На его месте я бы тоже себя убил, как только заграбастаю деньги. Как-никак он понимает, что я не отстану и буду его искать, преследовать всегда.
А вот за деньгами он вовсе не из жадности ко мне наведался — это средство вырваться из города и затеряться на просторах Союза. Без деньжат тяжело прятаться. А так, возможно, еще и паспорт справит левый, и прибьется к какой-нибудь преступной группе, или на старшего выйдет, который Кукловода курировал. Может, еще и послужит во вред нашей стране, гнида…
Антошеньке неудобно стало стоять, он повел плечами, будто разминал шею и, неотрывно держа меня на прицеле, отошел и сел на кровать напротив.
— Я тоже сяду… — сказал я и начал потихоньку вставать.
— Вскочишь, пристрелю, — буркнул противник. — Сиди и жопу прижми. И к стенке откинься. Руку держи, чтобы я видел.
Все-таки служба в милиции научила его мерам предосторожности при обращении с опасными людьми. Даже одноруким я был для него опасен, и Трубецкой это прекрасно понимал. Нужно разрядить обстановку, пока есть время. Расшатать эмоционально и… Другого плана нет, что ж…
— Вот скажи мне, Антон Львович, — я пытался смотреть ему в глаза, но в темноте ни хрена не видно. — Чего тебе не хватало? Ты преступников ловил. Зачем Родину продал?
— Заткнись, Морозов! — прошипел Трубецкой. — Думаешь, на меня подействуют твои тупые штучки? Все эти разговоры про Родину и партию. Ха! Ты жив лишь потому, что мне нужны деньги… Радуйся последним минутам.
Настроен он решительно, нисколько не сомневаюсь, что дернись я — пальнет без раздумий. Он все просчитал. Он видел дверь в бараке, заметил, что она выломана и залатана абы как, и не пошел в засаду. А направился прямиком ко мне… Как он узнал, что я здесь? Это я уже понял. Позвонил в общагу и позвал к телефону, а потом ждал ночи и воспользовался окошком, которое открыл, убегая от комендантши, Нурик. Ему нужны не только деньги, но и я.
— А ты убивал? — спокойно спросил я.
— Ты будешь первым, — оскалился Антошенька, и белизну зубов я все же разглядел в полумраке.
— А я убивал… — тихо проговорил я, вспомнив былое. — Думаешь, это легко?
— Ты⁈ — вытаращился на меня Трубецкой так, что я разглядел белки глаз. — Врешь!
Конечно, такого паренька, как кинолог Александр, сложно было в этом заподозрить. Я тяжело усмехнулся:
— Не в этой жизни, Антошенька, не в этой… А сейчас, смотрю, похожая история. Только с оружием ты, а не я… Держишь ствол и думаешь, что всё под контролем? А на самом деле ты дрожишь. Я же вижу… я чувствую, Антоша…
Трубецкой тряхнул обрезом, крепче сжимая его пологую, не прямую рукоятку:
— Закрой рот! Ты ничего обо мне не знаешь! Ты, сука, все испортил!
— Я многое знаю, — покачал головой. — Ты даже не представляешь. Я не просто так попал в Зарыбинск. Я хотел тебе помочь, Антошенька.
А я действительно знал многое о своем враге. Успел изучить биографию, когда пытался понять, куда он мог от нас спрятаться.
— Помочь? Мне⁈ Да кто ты такой, твою мать?…
— Давай лучше поговорим, кто есть ты… Знаешь? Что молчишь? А я скажу…
И я начал рассказывать. Ровным и негромким голосом, будто хотел погрузить противника в транс или загипнотизировать.
— Ты похож на маленького мальчика, Антоша… Ты и есть маленький мальчик в коротких штанишках. Посмотри на себя. Нет, не в зеркало, загляни внутрь…
— Я ведь выстрелю, заткнись, Морозов! — шипел Трубецкой. — Ты что несешь?
Он, разнервничавшись, мог запросто пальнуть, но обезоруживать его, противостоять с одной рукой вооруженному противнику, который держит тебя на прицеле — дохлый номер. Я это прекрасно понимал. И сейчас — единственное мое оружие — это слово. Им я хорошо научился владеть за прошлую жизнь. И словом мог ударить чувствительнее заточки.
— Ты похож на мальчишку, который боялся, что его бросят. Это ведь и правда страшно, Антоша? Быть одному… Когда тебя не ждали ни дома, ни в школе… Отец-алкоголик, мать забитая и плевала на сына, вьется возле папаши, терпит… Тебе это знакомо? О-о… вижу, что знакомо. Но ты не виноват… Антоша, ты ни при чем. Это они виноваты, это их вина, что ты таким стал… Ты и в милицию пошел, чтобы доказать свою значимость… Чтобы не быть одному. А теперь вот как нехорошо вышло — снова твой страх из детства тебя настиг. Ты теперь как зверь, Антоша. Вечно в бегах и вечно один… Как волка тебя обложили. Разве этого ты хотел, об этом мечтал?
Трубецкой дернулся и прохрипел:
— Я… я больше не позволю никому… Мне надоело, что мной помыкают! Они… Они ответят. За все ответят.
— Думаешь, оружие — это контроль? Это не контроль. Это просто трусость, когда ничего другого не остаётся. Но это ведь не ты, правда? Ты ведь всё ещё тот мальчишка, который просто хочет, чтобы его увидели, услышали… Так, Антошенька?
Трубецкой вдруг жалобно выдавил, чуть не плача:
— Я… это всё они виноваты… они меня вынудили! Они…
Он гневно затряс головой, будто хотел сбросить наваждение из детства, и не заметил, как я вскочил с кровати и кинулся на него. Но предательская сетка подо мной скрипнула, и Трубецкой поднял покрасневшие, заплаканные глаза.
Бах! — оглушительный выстрел выбил пламя на кончике спиленного ствола и изрыгнул массивную пулю. Та обожгла мне щеку, а я со всего маху зарядил Трубецкому гипсом по башке.
Он выронил обрез и завалился на кровать. Я потрогал щеку. Царапина, еще бы чуть-чуть — и все. Но риск того стоил. Он бы в любом случае меня убил. Я знаю этот пустой взгляд хищника, загнанного в угол. Когда-то и у меня был такой… Когда-то очень-очень давно…
На шум в коридор выскочили соседи. Где-то слышался узнаваемый ор Василины. Я одной рукой с трудом перевернул тело Трубецкого на живот и стал пытаться связать ему руки брючным ремнем. Если сделать хитрую петельку через пряжку, то намертво можно стянуть кисти без всяких узлов. Да и не сделаешь на кожаном ремне узлы. Вот только одной рукой ничего не получалось.
