Хаггаресы потребовали вместо извинений дочерей общины в жёны.
«Меня это не коснётся».
«Более знающие разберутся».
«У меня нет ни сил, ни возможностей что-то менять».
«У каждого своя судьба».
Этими мыслями Зиярелла пыталась заглушить смятение в собственной душе, когда думала о чужих дочерях. За собственных она была спокойна, верила, что Рахнарр не отдаст их девочек, которых в мечтах уже видел жёнами сильнейших хаги. Утешала и обманывала себя, пока беда не коснулась её.
Рахнарр вообразил, что более удачного случая показать себя перед старейшиной, выбиться в его глазах в ряды достойных может больше не представиться. И задумал отдать старшую дочь хаггаресам. Всего одна девка! У него ещё двух давно пора замуж отдавать и ещё парочка дозревает. Не жалко! Зиярелла и не сразу прознала о его замысле. Заподозрила неладное, когда муж зачем-то собрался в гости к её отцу.
— У моего-то дочерей не было, — загадочно сказал Рахнарр.
Это и вынудили Зияреллу пойти на такую низость, как подслушивание. Она тайком пробралась в дом отца и…
Могла бы и не слушать. Отец, закостеневший в своих убеждениях сумеречник-хаги, отходил зятя посохом так, что тот едва уполз из его дома.
— Отдать нашу кровь зверям! — плевался и орал старик вслед убегающему и спотыкающемуся на ходящих ходуном плитах — отец уж больно разошёлся — Рахнарру. — Забыть заветы и наставления предков! Гниль ты подзаборная! Да не было в истории нашей великой семьи такого, чтобы мы со скотиной брачевались! Да ещё и с кровным врагом! Ты погоди, я сейчас ещё с твоими родителями поговорю. Не посмотрят, что пятерых наплодил, отходят так, что сидеть не сможешь!
Пусть отец заступался и не за внучек, а за заветы предков, Зиярелла всё равно была ему благодарна. Папа стал одним из немногих, кто рискнул высказаться против решения старейшины породниться с оборотнями-хаггаресами. Мыслимо ли, отдать родных дочерей, часть своей крови и силы, врагу?
Нет, он не выступил против старейшины. Но для Зияреллы и слов оказалось достаточно. Бывая во разных домах как Плетущая косы, она многое и слышала. И понимала то, чего не понимал глупый Рахнарр.
Дочерями общины откупались.
Неодобрение тестя и собственного отца («Много они знают!») Рахнарра не остановило. Он сам пошёл к советникам, и те встретили его решение куда радушнее. Обласкали льстивыми речами, потешили честолюбие глупца, и Рахнарр согласился отдать трёх их старших девочек хаггаресам.
Трёх!
Ни одна из прежних утешающих мыслей не могла больше успокоить Зияреллу. Беда вошла и в её дом. Она молила мужа одуматься, просила проявить уважение к старшим — их отцам — и переменить решение.
— Ты ума лишилась, женщина? — замахнулся на неё Рахнарр. — Чтобы мужчина забрал назад уже данное слово? Нашим дочерям оказана честь. В кои-то веки и женщина может послужить на благо общине, а ты хочешь подвести нашу семью под осмеяние?
Зиярелле было плевать на чужой смех. Она женщина, в ней не пестовали болезненное самолюбие. Ей была чужда гордость. Она всегда представляла себя только частью мужа. Но её дети? Кто защитит её девочек, если не она?
Бежать? Куда? Зиярелла о мире за пределами гор знала только то, что он существует. И выдержит ли её младшая крошка-дочь дорогу? Смогут ли они уйти от погони? Понимание, что она сама не способна помочь своим девочкам, заставляло её глухо стонать от отчаяния.
И разум её так сильно помутился от горя, что Зиярелла пошла к Благословлённой на одиночество, госпоже Ярвидѐлле. Единственной из всех Благословлённых, кого уважали и боялись в поселении. На помощь Зиярелла и не надеялась. Она просто хотела высказать своё горе тому, кто от него не отмахнётся.
— Старейшина спутался с хаггаресами и зашёл слишком далеко, — оборвала её излияния презрительно фыркнувшая Ярвиделла. — Уж не знаю, что сотворила Падуба… Думаю, из-за неё договорённости полетели Тёмным духам в пасть и хаггаресы теперь очень злы, а старейшина боится с ними связываться.
— Но мы же сильнее… — растерянно заморгала Зиярелла.
— Мы? — Ярвиделла высокомерно вскинула смоляную бровь вверх. — Мы крысы, сидящие по своим норам уже несколько сотен лет! Когда «мы» последний раз с кем-то сражались? Ты можешь представить, чтобы твой же муженёк вступил в бой? Или кто-то из стариков-советников, которые только и могут, что ходить по улицам с гордо вскинутой головой? Мы сидим здесь как птенцы в гнезде и лишь думаем, что можем летать, хотя ни разу не летали. Сколько девочек отдадут хаггаресам? Пятнадцать! Кого возмутило решение старейшины? Да больше половины общины! Кто возмутился? Единицы. Кто пошёл против старейшины? — Благословлённая на одиночество подалась вперёд, глядя прямо в глаза перепуганной Зияреллы. — Пока никто. А хочешь знать, кто пойдёт?
Зачарованная женщина кивнула.
— Они все уже мертвы, — по губам Ярвиделлы скользнула злая улыбка. Не было понятно, над кем или чем она смеётся и смеётся ли вообще. — Старейшина Ирда̀р не терпит непослушания. Падуба… — Зиярелла невольно вздрогнула, припомнив злое и упрямое лицо юной госпожи, известной своим отвратительным характером и бешеным нравом. — Ей позволяли жить, потому что она — единственная наследница крови. Все, кто сопротивлялся, умер. Ты готова умереть?
Зиярелла была готова.
О побеге из общины можно было не думать. Всех отобранных для брака девушек бдительно охраняли и за ворота не выпускали. Но Ярвиделла была умна, хитра, невероятно смела и сильна. Вхожая во все дома Плетущая косы выяснила, где будет происходить передача девушек, кто будет присутствовать и сколько приедет хаггаресов. Благословлённая на одиночество вскрыла схрон с оружием на одной из тренировочных площадок охраны прямо накануне передачи, чтобы никто не спохватился и не заподозрил неладное слишком быстро. Зиярелла могла только подготовить своих девочек к грядущему и молиться, чтобы они вышли невредимыми.
День передачи девушек стал для общины днём позора. Невест сопровождающие собрали ранним утром и выехали за ворота, когда небо едва посветлело. А вернулись только за полдень, сильно поредевшие, с трупами в повозке. Община гудела.
Благословлённая на одиночество Ярвиделла напала на сопровождающих и примкнувших к ним хаггаресов. Одна! Зиярелла видела, каким кармином вспыхивали щёки мужчин, когда они с яростью говорили о предательстве Благословлённой, и не могла отделаться от ощущения, что это краска не гнева, а стыда. Сама она рыдала на кухне в доме отца, когда узнала, что одна из невест погибла в сражении. Она плакала от облегчения, что это не её дочь, и от ужаса, что девочка погибла, возможно, по её вине. Зиярелла не могла не думать, что, может быть, в браке с хаггаресом ту ожидала хорошая жизнь, а не те ужасы, которые они успели себе вообразить. Привёл её в чувство отец.
— Чего рыдаешь, дура? — неприязненно бросил папа, брезгливо посматривая на неё выцветшими глазами. — Думаешь, в браке твоим девкам было бы лучше? С хаггаресами? Да они бы их держали как заложниц и сношались с ними без всякого брака. А потом, как надобность в заложницах исчезла, поубивали бы и на корм птицам выбросили. У Ярвиделлы единственной мужество сохранилось, в отличие от папаш, отдавших свою кровь зверям. Лучше уж в лесу быть растерзанными или в бою убитыми, чем так. Хоть кто-то честь общины защитил!
Более отец так хорошо о Благословлённой на одиночество не отзывался. А имена Ярвиделлы и всех сбежавших девушек запретили упоминать. Теперь Зиярелла жила в постоянной тревоге, что их поймают. Её сердце каждый раз пугливо сжималось, когда проходила весть об очередном столкновении со сбежавшими. Душа леденела, когда Зиярелла узнавала, что кто-то из девушек погиб, а потом она вновь плакала от облегчения, что это не её дочь, и от жалости к погибшей.
Боясь, что кто-то прознает о её помощи в побеге невест, Зиярелла вела себе ещё тише и покорнее, чем раньше. Её не пугала казнь за предательство. Она приходила в ужас от мысли, что две младшие дочери останутся на попечении глупого отца.
