— Что нужно? Говорите ясно.
Старший жрец, худой, с длинной бородой, наклонил голову.
— Перуну нужна сила. Мужская. Племенная. Кровь юных. Чистых. Без греха.
Кира замерла, будто вся тяжесть холма навалилась ей на плечи. Холод, густой и вязкий, медленно поднимался от пяток, охватывал колени, затекал в грудь, подбирался к горлу. Пальцы онемели, дыхание стало коротким. Она не могла отвести взгляда от Владимира, ловила малейшее движение его губ, уголков глаз, пытаясь понять: услышал ли он мольбу? Понял ли, что имел в виду тот, кто выкрикнул? Или взгляд его вновь затуманен — и выбора уже не будет?
Владимир стоял, опустив веки, словно прислушивался к чему-то внутри себя или далеко за толпой. Лицо его заострилось, тени легли под скулами, губы дрогнули — на мгновение он показался Киру невыносимо чужим.
Молчание растянулось, каждая секунда казалась невыносимо долгой, и даже птицы умолкли в ближайших кустах. Только слышно было, как кто-то судорожно втягивает воздух сквозь зубы.
Наконец, Владимир поднял голову. Говорил негромко, но каждое слово падало в гулкую тишину, как капля крови в воду:
— Если боги требуют… будет кровь.
Толпа дёрнулась, будто под ними разом прошла дрожь. Кто-то всхлипнул, кто-то глухо застонал, несколько человек попытались отступить, но упёрлись спинами в соседей. Лица побелели, губы задвигались беззвучно.
Варяги крепче сжали топоры, у одного задрожала рука, другой оглянулся — будто впервые увидел всю тяжесть происходящего. Жрецы сжали губы, кто-то перекрестился по-своему, ладонями вверх.
Кира почувствовала, как всё внутри сжалось, но не нашла в себе ни слёз, ни голоса. Только этот чужой, ледяной холод, уже добравшийся до самой шеи.
— Но не наших детей, — добавил он.
Жрецы переглянулись.
— Как это — не наших? — старший нахмурился. — Жертва из рода — самая сильная!
Владимир резко повернулся к нему.
— Из рода? Из моего? — усмехнулся он жёстко. — Чтобы потом шептались, что князь сам своих режет?
— Это традиция… — жрец начал запинаться.
Он не успел договорить.
— Достаточно, — Владимир поднял руку. — Будут рабы. Военные пленники. Их кровь тоже красная.
Жрецы стояли кучно, будто сбившись в стаю. Один перебрасывал вес с ноги на ногу, другой теребил край одежды, третий смотрел на землю, будто искал там ответ. Лица их были напряжёнными, во взгляде — тревога, неуверенность. Но никто не решался заговорить, спорить с князем, даже взглядом перечить его словам.
В воздухе повисла вязкая нерешительность. Пленники — не лучший исход для жертвоприношения, да и сами жрецы это понимали. Кто-то из старших покосился на связанного, стоящего поодаль: у того изорванная рубаха, грязь на щеках, глаза затравленные, — но сейчас он, казалось, уже не чувствовал ни стыда, ни страха, а только бессильную злость.
Но спорить с Владимиром никто не посмел. Один из жрецов шумно выдохнул, сжав зубы, другой чуть заметно кивнул. Их выбор был невелик: либо исполнить волю князя, либо самим стать жертвой всеобщей злобы.
Толпа смотрела на них — одни с опаской, другие с жадным любопытством, третьи неотрывно глядели на своих сыновей, прижимая их ближе.
— Но жертва должна быть чиста… — попытался вставить один.
— Чище тех, кто приходит с мечом? — рыкнул Владимир. — Жертва будет. Хватит.
Слово «жертва» будто разрослось в воздухе, осело над холмом тяжёлой, липкой тенью. Вся поляна, казалось, сжалась вокруг этого слова: даже ветер стих, а птицы в зарослях умолкли, как и люди.
Кира, не осознавая, как, сделала шаг вперёд. Земля под ногами была вязкая, будто затягивала обратно, но она не остановилась. Сердце билось тяжело, грудь словно сдавило обручем. В голове вспыхнула мысль — «Он не задумался ни на миг». Не дрогнул, не замедлил ни на секунду — будто решение было принято давно, до всех их просьб и криков.
Она стояла у самого края, дыхание становилось всё мельче, и смотрела, как варяги возятся с тяжёлым бревном, ставят на место нового идола. Он был огромен, только что вырублен: кора ещё светилась белёсой свежестью, от ствола тянуло терпким, мокрым запахом древесины.
На плечи идолу набросили толстую ткань, грубо вырезанные руки выставили вперёд. Голова из серебра сверкала, отражая свет солнца, холодно и отчуждённо. Красная борода, только что выкрашенная в кровь животного, медленно стекала на чёрную, сырую землю — тёмными каплями, будто сама земля тоже дышала этим жертвенным ритмом.
Жрец шагнул ближе, поднял обе руки к идолу. Ткань на его локтях задёрнулась, пальцы выгнулись, как когти. Его лицо потемнело, голос прозвучал хрипло, почти крикливо, когда он начал свой тяжёлый, многосложный призыв.
— Перун! Прими дар! Прими новую землю! Прими силу князя!
Толпа шумела — гулко, с натугой, будто сдерживала крик. В этом гуле слышался страх, непонимание, даже злость, перемешанная с отчаянием. Люди жались друг к другу плотнее, старались быть ближе к своим, прятали лица в воротах, кто-то закрывал уши ладонями, чтобы не слышать слов жреца. Дети тихо всхлипывали, мужчины молча сжимали челюсти, морщили лбы, переступали с ноги на ногу, будто надеясь спрятаться за чьей-то широкой спиной.
Владимир стоял чуть впереди, но его взгляд был не на идоле, не на жреце, не на тяжёлом серебре. Он смотрел поверх толпы, по лицам — тёмным, испуганным, настороженным. В глазах людей отражался огонь и движение, но главное — страх, выжженный до самой глубины.
Он искал не согласие, не веру. Он будто вымерял: кто первый отведёт глаза, кто выдержит, кто начнёт возражать или стерпит всё до конца. С каждой секундой его лицо становилось всё жёстче, в уголках губ затаилась усталость. «Они боятся», — это было видно в каждом взгляде, в каждом движении плеч, в том, как люди невольно пятятся, лишь бы не попасться на глаза князю.
Жрецы продолжали выкрикивать слова, но теперь их голоса почти терялись в общем гуле. Над толпой висела тягостная тишина, в которой слышался только один голос — внутренний, едва сдерживаемый страх каждого.
— Запомните, — сказал он громко. — Отныне Киев — город сильных богов. Кто против — против меня.
Старики, понурив головы, медленно кивали — кто-то со вздохом, кто-то упрямо, сжав губы. На их лицах отражалось что-то тяжёлое, неизбежное, взгляд был потускневший, уставший, будто все эти обряды тянулись для них уже слишком долго. В складках их плащей дрожала осенняя сырость, в руках — старые, натруженные пальцы судорожно теребили края поясов.
Молодые стояли ближе к краю, переглядывались — быстрыми, настороженными взглядами. В глазах у них — тревога, злость, у кого-то даже презрение, смешанное с робостью. Они не смели говорить вслух, но в каждом взгляде скользил немой вопрос: «Зачем? Почему так?» Один слегка стиснул плечо другого, будто ища поддержки.
Омеги держались вместе, тесно, плечом к плечу. Их лица бледнели, руки сжимали детские ладони, приглушённые всхлипы перебивались частыми вздохами. В глазах — только страх, только желание спрятать своих, заслонить от всего, что происходит впереди.
Кира стояла в тени, и губы её едва дрогнули. Она выдохнула, почти не слышно, — но слова всё равно вырвались, злые, тихие:
— Ты строишь не капище… ты строишь тюрьму.
Владимир, услышав, резко повернул голову. Его глаза поймали её взгляд — на миг острый, колючий, будто он пытался сразу прочитать все мысли, все обвинения, что прозвучали в этих простых словах. В чертах его проступила тревога, а затем что-то холодное, непреклонное. Он смотрел на неё долго, не отводя взгляда, и вокруг будто всё стало ещё тише.
— Что сказала?
— Ты не богов укрепляешь. Ты страх укрепляешь.
Он медленно подошёл ближе.
— Страх — это то, что держит людей, — сказал он. — Боги — длинные руки князя. И если бог не помогает… князь поможет сам.
Кира смотрела на рубленые дубы, на идола, на кровь.
— Ты думаешь, это решит поражение?
— Это решит память о нём, — ответил он.
Жрецы снова подняли хоры.
