Кира резко проснулась, словно её выдернули из глубины воды. Тело само дёрнулось вперёд, чуть не соскользнув с жёсткой лавки. Она зацепилась пальцами за шероховатую доску, задержалась в полусогнутой позе, не сразу поняв, где находится. В ушах ещё звучал гул костров, в глазах стояла красная пелена, а сердце колотилось так громко, что казалось — его стук эхом отдаётся в стенах.
В светлице было темно и тихо. Только слабо тянуло сквозняком от окна, по полу пробегала тень, в углу скрипела мышь. Всё остальное исчезло, словно никогда не существовало, и осталась только она сама — в ночной рубахе, липкой от пота, волосы прилипли ко лбу, шея горела, руки дрожали мелкой судорогой.
Она села, уткнулась ладонями в лицо — кожа была холодная, влажная, пальцы не слушались, скользили по щекам, по векам, пытаясь стереть остатки сна. Плечи подрагивали, дыхание вырывалось короткими толчками, и даже это казалось слишком громким для такой тишины.
— Это сон, — выдохнула она, едва слышно, одними губами. — Это просто сон.
Слова распались на части, не помогли — только зазвенели где-то внутри, оставив после себя глухую тяжесть. Кира посмотрела на руки: пальцы дрожали так сильно, что пришлось сжать одну ладонь другой, унять дрожь, хоть как‑то вернуть себе покой.
Но спокойствия не наступило. Всё вокруг казалось нереальным, зыбким, будто сон всё ещё не закончился, и только по холодному полу, по липкой коже, по разбитому дыханию она понимала — это уже настоящая ночь.
И вдруг впервые за всё время пришло отчётливое, холодное понимание: этот сон был не о том, что осталось позади. Не о боли, которую можно забыть. Не о страхе, который можно отогнать.
Этот сон был о том, что ждёт впереди. О том, что ещё не случилось — и от чего не будет ни дверей, ни окон, ни даже серебряной маски, чтобы спрятаться. Только она сама — и дорога, усыпанная кровью, по которой придётся идти, даже если не захочет.
Глава 79. Лик Перуна
В горнице гудело, как в растревоженном улье. Остатки праздника жили в каждом углу: где-то ещё звенела ложка по костяной чаше, кто‑то с хриплым смехом хлопал ладонью по столу, крошки разлетались по лавкам, ползли на пол, где валялись недопитые роги и обглоданные кости. Воздух был тяжёлым — пахнул застарелым потом, жареным мясом, дымом от свечей, пролитым мёдом. Всё это смешивалось в вязкую, почти ощутимую на коже густоту, которую не развеял бы и свежий ветер.
Владимир шатался возле главной лавки, нависая над столом, будто не мог удержать равновесие. На лице — испарина, волосы слиплись на лбу, по вискам ползли красные пятна. Глаза были узкими, неестественно злыми, в них прыгали отражения свечей и что‑то беспокойное, как у зверя, пойманного в клетку. В руке он сжимал деревянный кубок, трещины на нём были тёмными, как старые шрамы. Кубок почти пуст, но с его края всё ещё стекали капли — скатывались по пальцам, оставляя липкие дорожки.
В этот раз шум не притих, когда он зашевелился — пировали уставшие люди, которых не так‑то просто было сбить с весёлости или опьянения. Но один из слуг, молодой, сутулый, неуверенно приблизился, осторожно лавируя между растянутыми ногами и опрокинутыми блюдами. Он держал полотенце, готовый убрать пролитое или собрать кости, и шагнул чуть ближе, чем позволял обычай.
Это и стало ошибкой.
Владимир вдруг резко обернулся — будто почувствовал приближение опасности, как зверь, которому нельзя подходить со спины. Лицо его перекосилось, мышцы напряглись, пальцы вцепились в кубок сильнее, чем было нужно.
Глаза встретились — злые, уставшие, чужие. Воздух в этот миг стал острее, вокруг сразу стихло несколько голосов, кто-то невольно посмотрел в их сторону, почувствовав в этой резкости что‑то недоброе.
Слуга замер, едва не выронив полотенце. Внутри у него всё сжалось — он знал, что зря подошёл так близко, но уже не мог ни отступить, ни оправдаться.
— Ты чего… ты… стой… — слова путались. — Что ты жмёшься? Я сказал — подай мясо. Мясо! Ты глухой?
Слуга виновато кивнул, опустив глаза, осторожно поднял поднос обеими руками, будто надеясь этим жестом смягчить чужую злость или хоть чем‑то занять свои дрожащие пальцы. В зале на секунду стало тише: за этой суетой вдруг сквозило что‑то тревожное, готовое вспыхнуть.
Но Владимир внезапно застыл, будто весь мир вокруг замер вместе с ним. Он уставился на поднос, потом на слугу — взгляд стал тяжёлым, непроницаемым. В следующую секунду что‑то внутри него будто оборвалось: всё накопленное раздражение, усталость, злоба вырвались наружу. Рука рванулась вперёд, и он с силой ударил кулаком снизу по подносу.
Посуда взлетела. Куски жареного мяса, хлеба, ломти сала высыпались из блюда, словно горсть камней: что‑то с глухим стуком упало на лавку, что‑то шлёпнулось на пол, один огромный кусок вылетел по дуге прямо в костёр. Там он зашипел и вспыхнул коротким синим пламенем, наполнив воздух запахом горелого жира и дыма.
По залу разлетелись ошмётки. Несколько гостей инстинктивно пригнулись, кто‑то успел выставить руку, чтобы защитить лицо, кто‑то громко выругался. Одна из костей ударилась о стену, покатилась под лавку, где тут же её подхватила собака.
Владимир стоял, тяжело дыша, рука его ещё дрожала от удара. Лицо налилось кровью, скулы сжались, глаза метали короткие, злые взгляды — на всех и ни на кого сразу. Слуга, пошатнувшись, едва удержался на ногах, поднос звякнул и рухнул у его ног. Он даже не попытался нагнуться за ним, только замер, побледнев и не зная, что теперь делать.
— Я сказал жаркое! — завопил Владимир так громко, что в зале сразу стихли шёпоты. — А это что? Это что? Это… это холодное! Холодное, мать твою! Ты мне холодное принёс?!
Слуга опустился на колени, пытаясь собрать разлетевшиеся куски.
— Княже… там… другое… я сейчас… я принесу другое…
— Сейчас? — Владимир шагнул к нему, цепляясь сапогом за шкуру, но удержался. — Сейчас? Сейчас он принесёт! Слышали?! — он развернулся к дружине. — Я тут князь или кто? Мне несут холодное! Холодное мне! На пиру!
В зале на миг повисла неуверенность: кто-то неловко хмыкнул, другой отвёл глаза, спрятался за рогом с мёдом, третий уткнулся в стол, делая вид, что занят жеванием. Гул стих — настороженность пробежала по лицам, дыхание замерло у ближайших к князю.
Слуга, бледный, растерянный, торопливо опустился на колени, вытянул руку к одному из кусков мяса — маленькому, перепачканному золой. Пальцы его тряслись, ногти были чёрные от сажи. Он попытался ухватить обрывок, надеясь незаметно собрать хоть что-то и скрыться от чужого взгляда.
Но Владимир не дал даже этого.
Он резко шагнул вперёд и без всякой спешки, почти лениво, опустил каблук прямо на вытянутые пальцы. Давление было не случайным — жёстким, намеренным, с той особой силой, которой давят тех, кто не смеет ответить. Под сапогом слугины пальцы распластались по полу, грязь впиталась в кожу, костяшки побелели.
Слуга взвизгнул — тонко, хрипло, сдавленно, будто воздух не проходил сквозь горло. Он попытался отдёрнуть руку, но Владимир только сильнее навалился сверху, перегнувшись вперёд, опершись коленом о лавку. В лицо ему ударил запах пота, мёда, перегара — и ещё чего-то, сырого, человеческого.
Владимир смотрел сверху вниз, зрачки были узкими, губы сжаты в тонкую линию. Он давил не просто на руку, а на всё, что этот человек в себе нёс — на страх, на унижение, на молчаливую привычку к боли.
— Ты руки мне портишь еду? Ты эти руки… мне… портишь? Которые я кормлю? А? Скажи!
Слуга тряс головой.
— Княже, прошу… прошу тебя… отпусти… больно…
— Больно? — Владимир наклонился ещё ниже, выдыхая на него кислым, сладким перегаром. — Тебе больно? Тебе?! А мне что, приятно, что ты мне холодное мясо принёс?!
Слуга задыхался так, будто ему на грудь положили камень. Он не мог ни нормально вдохнуть, ни крикнуть по-настоящему — только выдавливал из себя тонкий, сорванный звук, который тут же тонул в липком воздухе горницы. Пальцев уже почти не было видно: сапог перекрыл их целиком, а между кожей сапога и бледной, грязной кожей руки выступила кровь — сначала точками, потом тонкой, упорной полосой, как из раздавленного плода. Она набухала медленно, тёплая, густая, и капля сорвалась на пол, смешалась с жиром и крошками.
