— Неисповедимы пути Создатели и не нам судить их.
— Вы действительно в это верите?
— Вера — это все, что у нас есть.
Сестра отвернулась, скомкала платок в руках и подняла с пола одеяло.
— Я вынесу вашу постель во двор, чтобы она просохла. А вам лучше все же снять рубашку. Ее я тоже отнесу наверх, к вечеру будет сухая.
Герхард проводил сестру Монику взглядом. Она была твердым орешком. Ни сомнений, ни удивления, ни ужаса… Либо все изрилионки такие, либо ему повезло нарваться на фанатичку. Но для побега нужен союзник, придется пытаться и дальше пробить ее броню, если он хочет выбраться отсюда.
Герцог опустил взгляд на рубаху и невольно усмехнулся, поняв, что снять ее сможет, только разорвав — цепи мешают. Перед мытьем монахиня обычно распарывала швы на боках, а потом сшивала их заново, и, если забыла об этом, то не так уж она и невозмутима. В любой броне есть щели, и он ее пробьет.
Бастард прикрыл глаза и прислонился к стене. Пытка далась тяжелее, чем он думал. Создать под тряпкой воздушный фильтр, который позволил бы дышать, и контролировать его, было сложно. Он справился. И достаточно убедительно сыграл согласие, раз кардинал ушел довольным. Почему-то церковники искренне верили, что здесь магия не действует, и он не собирался их разубеждать. Тем более, что тьмой пользоваться действительно не мог. Остались лишь огонь и воздух. Собственная слабость раздражала, особенно потому, что Герхард не понимал причин. Но он разберется. Обязательно.
К вечеру его действительно перевели наверх. И даже кандалы сняли, оставив в просторной комнате с большим столом, заваленным какими-то чертежами, узкой кроватью у стены и даже шкафом. Но самое главное — здесь были окна. К ним-то герцог и подошел.
Вид отсюда открывался прекрасный. Синее небо без единого облачка. Лазурные волны, переливающиеся оранжевым и золотым в лучах солнца, клонящегося к западу.
— Чему вы улыбаетесь?
Он невольно вздрогнул и взглянул на сестру Монику, вошедшую в его новую камеру.
— Закат сегодня красивый.
Герхард снова взглянул на море. Свет с непривычки слепил глаза, они болели, и картинка расплывалась, но это было неважно. Закат. Запад. Западное побережье Изрилионы, расположенной на узком полуострове. Лазурное море, по другую сторону которого лежат берега Апии, и по нему же проходит южная граница Империи. Теперь он хотя бы мог представить, где находится. А это уже немало.
— Вы любите море, сестра?
Он отвернулся от окна и смахнул с лица набежавшие слезы.
Сестра Моника стояла у стола и смотрела на раскрытый и закрепленный чертеж. Пальцы ее гладили нижний уголок, где обычно располагалась подпись инженера. Лицо женщины побледнело так сильно, будто она увидела призрака, и сейчас стало ясно, что она не так молода, как казалось внизу. Моложе, чем была Милисент, но старше Сабины. Наверное, лет тридцати.
— Вы увидели призрака?
Монахиня подняла на него взгляд, наполненный таким неподдельным ужасом, что стало неуютно. Глаза у нее были темно-зеленые, чуть раскосые и очень выразительные, тогда как остальное лицо больше походило на маску.
— Ди Компаньо. Проклятый род. Еретики, — пробормотала она, словно не веря.
— Видимо, кардинал Герра не считает зазорным использовать разработки еретиков. Он сказал, что вы мне поможете.
Женщина вздрогнула и побледнела еще сильнее. А потом выпрямилась и потупила взгляд, превращаясь в уже знакомую непробиваемую статую.
— На все воля Создателя.
Кажется, в ее броне имелось куда больше брешей, чем могло показаться вначале. И он с ними разберется. А потом выберется отсюда. И вернется домой.
Глава 3
Бравый капитан
Вильгельм Адлер всегда знал, что умрет из-за женщины.
Так уж повелось, что с самого детства его окружали представительницы противоположного пола всех возможных фигур, оттенков волос и глаз. Ничего удивительного, если рождаешься в борделе на окраине приграничного городка с постоянным гарнизоном солдат, нуждающихся в ласке.
Мать как-то смогла договориться с Мамашей Бо — держательницей борделя, чтобы оставить сына. И он рос, принимая происходящее как должное. Приходящих мужчин, раскрашенных женщин, до обеда валяющихся в кроватях, сплетничающих, жалующихся, соперничающих, мечтающих о лучшей жизни. Маленьким Вилли помогал на кухне, потом, когда подрос, и оказалось, что кулаки у него на что-то годятся, вместе с охранником выбрасывал за порог зарвавшихся клиентов или сопровождал домой тех, кто поважнее. Например, мэра.
Мать все твердила, чтобы он учился, что должен выбить в люди, вырваться. И Вилли учился. В бордель заносит разных женщин. Леони вот хотела стать экономкой, но оказалась слишком хороша, и хозяин воспользовался ей, а хозяйка, узнав, выставила на улицу без рекомендаций. Наткнувшись еще несколько раз на похожие предложения и ситуации, бедняжка угодила к Мамаше Бо. Она была образована, и в итоге, дожив до возраста, когда клиенты перестали ей интересоваться, стала помощницей хозяйки.
У нее Вилли научился и читать, и писать, и считать, и даже кое-какому обхождению. Мало ли, куда жизнь занесет, как твердила мать.
Она умерла от дурной болезни, когда ему было шестнадцать. Здоровый лоб, с одной единственной перспективой в жизни, как он думал. Однако мать скопила кое-каких деньжат и взяла слово, что он уйдет из дома Мамаши Бо. В армию, туда всех берут.
Вилли и пошел. Опять учился, дрался с другими новобранцами. Заработал себе славу неплохого бойца, но упрямого. Поэтому, когда пришло время распределения, его с радостью отправили обратно в родной город, в тот самый гарнизон. Он не спорил. На границе безродному мальчишке без каких-либо связей подняться проще, чем в столице. Однако и умереть легко, словив шальную палю от контрабандистов или переселенцев, что решили искать лучшей доли у соседей.
Однако Вилли везло. Он привык быть осторожным, не лез в пекло, быстро ориентировался, научился читать следы и другим полезным тонкостям. Командир еще попался толковый, честный, чем-то ему рвение молоденького рядового пришлось по вкусу, вот и начал продвигать. Звания пусть и невысокие, но постепенно капали, а каждое звание — это пенсия. Перспектива. Значит, не зря мать его в люди пыталась выпихнуть.
А потом все пошло псу под хвост. Майор подал в отставку по возрасту и уехал, ему на смену прислали нового откуда-то из Божена. Говорили, что он там заговор какой-то проморгал, вот его на границу и сослали. По лицу сразу было ясно — сволочь. Еще и обиженная. На похожих Вилли еще в борделе насмотрелся. Чуть на службе или дома что не по его, сразу к бабе и давай норов свой показывать. Таких потом за порог и выбрасывали, а некоторым Мамаша Бо и приходить запрещала обратно.
При первом же рейде все и поломалось.
На границе свои порядки. Всегда есть те, кто водит переселенцев, да и контрабандисты. Но есть свои, безобидные, о которых докладывают, но и глаза на них закрывают. А есть залетные или охочие до наживы, или те, кто Империи не угоден. Таких приходилось ловить. Иногда на несколько дней в рейд уходили, выслеживали, ловили. Своих, если под руку попадались, тоже хватали, но потом и отпускали тихонько.
Новый же майор решил показать норов. Поймали переселенцев со стороны Ференции. Семья. Муж, жена, двое детей. Мужику сразу не повезло, услышал окрики, вскочил в полный рост, вскинул что-то, в темноте не разобрать, вот на пулю и нарвался. Женщину с детьми привезли в гарнизон, старик бы их помурыжил и пристроил куда, не в первый раз, а новый решил исполнять букву закона. Велел на рассвете повесить. Всех.
Вот тогда у Вилли нервы и сдали. На что он рассчитывал, когда зарядил майору в рожу? Понятно же, что скот, и ни хрена-то не поймет. Но терпеть сил не осталось. Многие его поддержать хотели, но устав… семьи. Это он всегда один, никому-то кроме шлюх из борделя не нужный. Нет, бабы ему попадались, и даже мысли о женитьбе порой посещали, но все как-то не клеилось…
