— Маркиз де ла Шетарди со вчерашнего вечера пьёт шампанское и уверяет всех, что брак мадам Марии Луизы Елизаветы с вашим императорским величеством — величайшее благодеяние Версаля для северных варваров. Впрочем, когда Никита Степанович по секрету шепнул ему на ухо, что британский флот у Александрии уже заблокировал три французских транспорта с провиантом для султана, маркиз заметно побледнел и стал куда любезнее.
— То-то же, — усмехнулся молодой государь. — Пускай знает свое место. А что от дядюшки из Ширвана?
— Светлейший князь Михайла Петрович Таннарил сообщает, что в Мешхеде всё покуда тихо. Юный шах Аббас благополучно переборол оспу, за что персидские лекари благодарят вашу царственную матушку и присланные ею альвийские микстуры. Войско шаха под присмотром наших офицеров перешло реку Аракс и стало лагерем напротив османских разъездов. Турки даже чихнуть боятся: у них греки выбивают гарнизоны, в Египте феллахи из повиновения стали выходить, на западе австрийцы подбираются к Белграду, а тут еще персидская конница с русскими штуцерами и пехота с пушками.
— Добро, — отрезал Петруша, останавливаясь перед высокими резными дверями Тронного зала. — О делах европейских после торжеств поговорим.
За створками затихли музыканты, исполнявшие торжественные мелодии. Замерли сотни людей. Но черёд императора ещё не настал.
* * *
Выход императрицы-матери объявили торжественно, однако полной титулатуры не зачитали: так велела сама Раннэиль.
Она облачилась в платье, которое, если бы не глубокий чёрный цвет, даже альвы назвали бы прекрасным. Шёлк струился и переливался, словно безлунная, но звёздная северная ночь, подсвеченная авророй бореалис — загадочным небесным сиянием. Из украшений — только фамильная диадема с изумрудом, надетая поверх чёрной кружевной накидки, да голубая Андреевская лента. Всё. Величественно прошла мимо склонившихся вельмож и послов на возвышение, где стояли два пышно украшенных трона — главный, императорский, и поменьше, для регентши.
Она твёрдо знала, что делает последние шаги в качестве полновластной правительницы России. Но для неё это действительно был долгожданный праздник.
Встала у малого трона, повернулась к залу.
Раннэиль готовила эту речь все восемь с лишним лет вдовства, оттачивая каждое слово. И сейчас её голос, звеневший серебряным колокольчиком, разнёсся под расписными сводами, накрывая присутствующих вместе с их почтительным молчанием.
— Сей день — один из счастливейших в моей жизни, — услышали все без исключения: альвийка снова бессознательно выбрала именно ту точку в зале, откуда её слова достигнут ушей каждого. — Настал час исполнения клятвы, данной у смертного одра моего великого супруга, императора Петра Алексеевича — вручить в должное время его наследие сыну нашему. И вот он, мой последний указ, что ныне подпишу яко регентша Российской империи.
К ней подошёл канцлер граф Кузнецов, сопровождаемый двумя секретарями. Те держали нарочитый переносной столик из какого-то дорогого заморского дерева, который применяли исключительно на подобных торжественных выходах — чтобы у всех на глазах подписать какой-нибудь судьбоносный документ. Раннэиль ещё раз пробежала глазами по строчкам указа, писаного на дорогой плотной бумаге, а затем обмакнула перо в узорчатую чернильницу из уральского самоцвета малахита и поставила подпись. Канцлер тут же аккуратно просыпал оную мелким песком, стряхнул излишки в коробочку и с новым поклоном подал указ императрице… Что ж, они заранее отрепетировали каждое движение.
— Сим указом слагаю с себя бремя регентства, — сказала альвийка, поднимая документ, чтобы все могли узреть бумагу. — Отныне и до последнего своего дня сын мой, император Пётр Второй Петрович, суть полновластный самодержец всероссийский.
С этими словами Раннэиль спустилась с возвышения, а камергер торжественно объявил:
— Его императорское величество Пётр Второй Петрович, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Царь Ширванский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский. Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский. Рязанский. Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Альвийских, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель…
Створки распахнулись с глухим стуком.
Зал колыхнулся единым движением: многие десятки мундиров, расшитых золотом и серебром, не менее шёлковых платьев и кружев склонились в глубочайшем поклоне. В первых рядах застыли фельдмаршал Миних, увешанный крестами за Тавриду и дунайские форты, молодой, но уже прославленный Пётр Румянцев, молдавский господарь Антиох Кантемир в расшитом золотом кафтане. Присутствовала и наука в лице молодого, но уже громко заявившего о себе адъюнкта Михайлы Ломоносова и царевича-наследника Павла. Оба — в новых, но скромно выглядящих кафтанах, коротких париках. И оба — склонились перед ним… Представители всех альвийских Высоких Домов — сородичи матушки выражали самое искреннее почтение. Маэдлины, Келадины, Аэнфеды. От Таннарилов присутствовали его двоюродные братья Роман и Василий с супругами — княгинями Ларвиль Арфеннир, в крещении Прасковьей, и Натальей Шереметевой… Был здесь и Захар Озеров. Давно уже не денщик, а порученец государев. И — о чём мало кто знал — его телохранитель. Единственный человек среди альвов этой тайной роты… Чуть поодаль щурился британский посланник Финч, не сводивший глаз с молодого монарха, а рядом с ним поджимал губы версальский щёголь Шетарди.
Восемнадцатилетний Пётр шел твердым, размеренным шагом, глядя строго перед собой. Там, в конце зала, где под алым, расшитым геральдическими двуглавыми орлами, балдахином стояли два трона, у ступеней возвышения вместе со всеми в почтительном поклоне застыла его мать. А рядом с нею возвышалась суровая фигура в черном монашеском клобуке. Архимандрит Иона. Он же бывший царевич Пётр, сын его несчастного старшего брата Алексея. Человек, в сущности, почти добровольно отказавшийся от венца в пользу младшей ветви, дабы не погружать империю в пучину новой смуты между «старорусской» партией и сторонниками детей от альвийки. Высокий, худой, с бледным лицом и горящими глазами, он казался живым укором всей этой придворной суете. Он держал на золотом подносе императорскую корону — ту самую, от которой когда-то отрёкся. Архиепископ Амвросий, стоявший по другую сторону трона, опираясь на пастырский посох, ждал своего времени для благословения.
И всё же именно к матери обратился император. К той, кто все годы со дня смерти отца отстаивала его право на престол, проявив поистине альвийскую железную хватку. О неё многие зубы обломали, думая, что смогут одолеть слабую женщину.
— Господа мои, — сказал он. — Ныне первая честь — матушке моей, государыне императрице Анне Петровне.
И, сняв шляпу, склонился перед смутившейся Раннэиль. Этого в её сценарии не было, но альвийка быстро взяла себя в руки. Она обвела зал взглядом, от которого даже бывалые генералы невольно выпрямляли спины.
— За эти годы Россия прирастала землями, а не теряла их. Враги наши на юге разбиты, рубежи на севере, западе и востоке нерушимы, казна полна, а флот господствует на трех морях. Клятва моя исполнена перед богом, предками и народом российским. Регентство мое окончательно завершено. Се — ваш государь!
Она взяла лежавший на бархатной подушке скипетр и державу, повернулась к сыну и торжественно передала их в его руки.
Затем к царю шагнул Амвросий. Он возложил ладонь на склоненную голову молодого императора и негромко, но так, что услышали даже у дверей, произнес:
— Власть от Бога дается не для услады плоти, Пётр, но для крестного служения. Помни сие во всякий день, и на троне сидя, и на поле брани стоя. Благословляю тебя на царство, государь.
