— О повелитель… На фелуках были бочонки с русским порохом мелкого зерна. Шведские мушкеты с клеймом заводов королевы Елизаветы. И… серебряные рубли с ликом остроухого мальчишки, русского царя, её брата.
Воздух в зале словно замерз. Даже стражники-невольники у дверей, казалось, перестали дышать. Любое упоминание остроухих шайтанов действовало на падишаха как раскаленный клинок, приложенный к открытой ране.
— Рубли… — Махмуд медленно поднялся с дивана. Высокий, с горячечным блеском фанатика в глазах, он казался воплощением самого Азраила — ангела смерти. — В Аль-Искандарии? Под носом у наместника?
— Греки везли это мамлюкам бея Ибрагима, о владыка! — в отчаянии выкрикнул визирь, чувствуя, что ещё минута — и ятаган палача коснётся его шеи. — Мамлюки сговариваются с гяурами! Те контрабандисты… когда стража попыталась взять их на абордаж, один из них вскрикнул не на своем наречии, а на чистом русском языке. Они подожгли порох на двух судах и взлетели на воздух вместе с нашими янычарами! А с третьего судна… с третьего судна пленный рум показал бумагу. Письмо на пергаменте, скрепленное печатью… князя Таннарила! Того самого наместника русского царя, не из числа детей Адама, что сидит в Баку и зовется Гулем Ширвани!
Махмуд застыл, словно громом пораженный.
Остроухий дефтердар… Тот, кто силой и хитростью обратил горцев-правоверных в послушных холопов северной короны. Тот, кто натравил диких персов на границы халифата. Теперь его длинная лапа дотянулась до Мисра — житницы империи, сердца исламского мира!
— Как? — страшно, свистяще прошептал султан, шагнув вниз с помоста. Его расшитые золотом туфли с загнутыми носками бесшумно ступали по коврам. — Как эти неверные крысы прошли через всё Средиземное море? Где был твой флот, собака⁈ — султан с размаху пнул ногой дрожащего капудан-пашу.
Старик повалился набок, закрывая голову руками.
— Пощади, о повелитель! Они идут не через Дарданеллы! Они плывут с запада, огибая земли франков! Их укрывают на Мальте рыцари-иоанниты! Их снабжают на Кипре, где верные халифу мусульмане заперты в крепости Фамагусты, пока мятежники жгут мечети в селениях! А в Аль-Искандарии… англичане закрывают глаза на их лодки, потому что лодки эти везут оружие тем, кто готов отбросить покорность халифу!
— Они хотят отнять у меня Миср… — Махмуд закинул голову назад, глядя на великолепные арабески купола, где золотом по лазури были выведены суры Корана. Вены на его шее вздулись. — Они хотят задушить меня голодом. Они заставили меня потерять Крым. Они отняли Молдавию, посадив туда выродков Кантемира. Они вооружили греков, этих торговцев оливками, так, что янычары боятся вступать в ущелья без троекратного перевеса! А теперь они покупают моих собственных наместников московитским серебром?!!
Султан резко опустил взгляд на великого визиря. В глазах падишаха уже не было гнева. Там плескалось безумие — холодное, религиозное, ядовитое безумие загнанного в угол зверя.
— Где посол франков? Где этот маркиз де Вильнёв, который уверял меня, что его господин Луи спасет нас от англичан и удержит московитов?.. Где он?!!
— В… в своих покоях в Пере, о владыка правоверных. Но… до нас дошли слухи…
— Какие слухи? Говори, пока я не велел сварить тебя в масле!
— Король франков отдал свою старшую дочь за царя московитов, — одними губами выдохнул Сейид Хасан-паша. — Французская принцесса уже в Петербурге. Она принимает крещение по русскому закону. Франки предали нас, о падишах. Они заключили мир с русскими и с остроухими шайтанами.
Махмуд стоял неподвижно несколько долгих секунд. Неистово сжал пальцы. Лопнула нить, янтарные бусины выскользнули из его пальцев и с сухим треском покатились по мрамору. Кроваво-красные шарики покатились во все стороны, глухо ударяясь о сапоги визирей и резные ножки султанского трона.
— Предали… — тихо, почти ласково повторил султан.
Он вдруг вспомнил давнее пророчество дервиша, которого велел повесить двадцать лет назад: «Придёт день, когда нелюдь с севера наденет железную узду на коня Османов, и земля будет гореть от песков Египта до рек Румелии, пока не пресечётся род великих султанов…»
— Нет, — Махмуд оскалился, обнажая неровные желтые зубы. Лицо его перекосила судорога фанатичного экстаза. — Аллах не оставит истинно верующих. Это испытание! Огонь, который должен выжечь скверну!
Он повернулся к визирю, и голос его загремел под сводами Дивана, срываясь на визг:
— Пиши указ сераскирам в Румелию! Брать в каждом греческом селении каждого второго мужчину старше семи лет и сажать на кол вдоль дорог! Пусть смрад их гниющих тел закроет солнце от Эпира до Афин! Если греки хотят войны до истребления — они получат ее!
— Слушаю и повинуюсь, о тень Аллаха…
— Второе! — султан задыхался, слюна брызгала с его губ. — Послать шёлковый шнурок наместнику Аль-Искандарии! Пусть его голову выставят на Баб-Зувейле в Каире, чтобы каждый мамлюкский бей знал цену сговора с неверными! Всем мамлюкам объявить: кто принесет голову греческого мятежника или англичанина — получит её вес в золоте!
— А… посол короля франков, повелитель? — робко подал голос главный писарь Дивана. — Что делать с маркизом?
Махмуд посмотрел на него взглядом, полным ядовитой, торжествующей ненависти.
— Закрыть его во дворце. Не выпускать ни одной живой души и не впускать никого, чтобы они передохли от голода. Французские корабли в Смирне и Бейруте — арестовать. Товары — конфисковать в пользу священной войны. Если король Луи замирился с русскими, пусть знает: в землях ислама у него больше нет друзей!
Султан тяжело вздохнул, будто сбросил непомерную ношу, и шагнул обратно к дивану, не обращая внимания на хрустящие под ногами янтарные бусины.
— И последнее… — Махмуд остановился, обернувшись через плечо. — Приведите ко мне верховного муфтия. Пусть объявит великий Джихад. Не против одних московитов — против всех неверных. Против англичан, против франков, против австрийцев, немцев — всех, кто не почитает Аллаха и его пророка Мухаммеда. Мы поднимем весь Восток. Мы пошлём гонцов в Хиджаз, в Йемен, к афганским племенам. Если этот мир суждено разрушить… мы разрушим его так, чтобы не осталось камня на камне.
Он опустился на парчовые подушки и закрыл глаза, жадно втягивая ноздрями холодный воздух, пахнущий надвигающейся бурей.
Где-то там, за тысячи верст к северу, в заснеженном каменном городе на берегах Невы, молодой император пил вино в кругу своей остроухой родни, готовясь вести под венец французскую принцессу.
Махмуд сжал худые кулаки.
— Ты еще захлебнешься кровью, щенок, — прошептал халиф в пустоту темнеющего зала. — Ты и твоя ведьма-мать. Клянусь троном Аллаха… вы сгорите первыми.
…А здесь, во дворце Топкапы, по комнатам, словно зимний сквозняк, прошелестели слова: «Падишах безумен…» Кто произнёс их первым? Никто не знал. Но слова уже достигли янычарских казарм.
* * *
Ночь опустилась на Истанбул, как тяжёлая бархатная завеса. Но янычары не спали. Светильники чадили, отбрасывая на стены длинные тени, а над огромным медным подносом, где остывал кофе, склонились три головы: главный ага янычар, начальник дворцовой стражи и старый, седой как лунь, начальник арсенала.
«Падишах безумен…»
— Ты слышал, что он сказал о греках? — голос аги походил на скрежет камня. — Сажать на кол каждого второго? В каждой деревне? Ты понимаешь, что это значит? Греки перережут нам глотки во сне, когда мы будем стоять гарнизонами в Морее! Они будут резать наших детей, когда мы уйдём воевать с персами!
— Падишах безумен, — шепнул начальник стражи. — Сегодня он приказал закрыть всех франков в их дворце, чтобы уморить голодом. А завтра прикажет где-нибудь закрыть нас, потому что мы… потому что мы не кричим «Аллах акбар» достаточно громко!
— У нас есть выбор, — начальник арсенала отодвинул пустую чашку и вытер седые усы. — Клетка в кафесе не пустует. Брат Махмуда, Осман. Он жив. Он дышит. Он никому не желает зла.
