Это был Мстислав. Младший, вечно беспокойный, смеющийся громко, по-щенячьи, будто мир создан для смеха, а не для страха. Сейчас он был неподвижен, чужой. Лицо чуть повернуто в сторону, волосы растрёпаны, как всегда после драки, щека прижата к камню, губы приоткрыты — словно вот-вот сорвётся новая шутка, но из горла не идёт ни звука.
Глаза распахнуты широко, невидящие, стеклянные. В них осталась тень удивления, будто он так и не понял, что случилось. Рот приоткрыт, губы посинели, на подбородке темнеет засохшая кровь. Кулаки сжаты, на костяшках — ссадины и грязь, будто до последнего отбивался, не хотел сдаваться.
Тело Мстислава, ещё недавно горячее, живое, теперь было всего лишь тяжёлой, молчаливой обузой на этих камнях. И откуда-то снизу, из разорванной рубахи, уже медленно тянулась густая, тёмная лужа крови. Воздух рядом был особенно тяжёлым — металлический, прелый, с примесью горя, которое нельзя высказать.
Владимир стоял, не смея ни подойти, ни отвернуться, и только чувствовал, как сердце опускается всё ниже, словно за этим телом он сам перестал быть живым.
— Это… — выдохнул он. — Это кто приказал?
— Я, — ответил Братислав слишком легко. — А кто должен был? Ты? Ты же всегда тянул.
Он сделал шаг — уверенный, хищный.
— Это трон, отец. Тут нет… нет вариантов. Или они — или я.
Слева, почти из-под стены, донёсся слабый, сдавленный стон — не крик, не зов, а такой, каким стонут, когда не хватает сил даже на боль. Звук будто прошёл сквозь толщу камня, резанул тишину, выдернул Владимира из оцепенения.
Он резко обернулся — сердце подпрыгнуло, дыхание перехватило. Там, в полутени, у самой стены, пытался приподняться Святополк. Его правая рука дрожала, скользила по липкой, замаранной крови каменной плите, вторая неловко подгибалась под грудь, не слушалась. Лицо было измазано грязью, по лбу стекала алая струйка, одежда вся в пятнах, словно его тащили по земле. На виске синяк, губы надорваны, зубы в крови, но глаза — живые, напряжённые, упрямые.
Святополк, опираясь на дрожащую ладонь, с трудом отрывал корпус от земли, ноги подгибались, движения выходили неуклюжими, будто каждое давалось с огромной болью. Щёки впали, подбородок дрожал, дыхание было тяжёлым, со всхлипом на каждом выдохе. Грудь ходила неровно, плечо подёргивалось, будто он и сам не верил, что остался здесь, среди камней, а не ушёл туда же, где лежит Мстислав.
Владимир почувствовал, как сдавило горло — страх и вина пронзили его до основания. Словно весь двор, вся эта каменная пустота вдруг наполнилась чужим стоном, болью, звоном крови, которая никак не впитывалась в землю. Он хотел было броситься к брату, поднять его, что-то сказать, но слова застряли, не вырывались наружу, как будто воздух вокруг стал густым, вязким, не пропускал ни звука, ни дыхания.
— Братислав… — прохрипел он. — Не надо… я же… мы же братья…
Братислав даже не посмотрел в его сторону.
— Он мешал, — бросил он. — Все мешали. Ты же говорил: слабость губит. Я просто… слушал.
— Я такого не говорил! — выкрикнул Владимир.
Братислав усмехнулся — точно так же, как иногда усмехался Владимир сам, когда был моложе.
— Как не говорил? Ты говорил всё время.
В ладони у него оказался нож — короткий, широкий, явно охотничий, с тёмным, местами закопчённым лезвием. Рукоять впилась в его пальцы, ногти оставили белые полосы по дереву. На клинке кровь уже подсохла, но металл всё ещё блестел, улавливая тусклый свет над двором. Кончик был сколот, по обуху тянулись зазубрины, видно — ножом уже пользовались не раз и не по назначению.
— Говорил, что мир — это трофей. Что родня — это ступень. Что власть — это кровь.
— Я… — Владимир покачнулся. — Я не… я не учил тебя убивать братьев.
— Нет? — Братислав наклонил голову. — А сам кого убил?
Он шагнул ближе.
— Давай, отец. Скажи мне: почему тебе можно, а мне — нельзя?
Воздух во дворе сгустился, стал тягучим, липким, словно налился чёрной смолой, которой не вздохнуть — только давиться, хватать ртом эту вязкую тяжесть. Камни под ногами будто ушли вглубь, стены давили со всех сторон. Даже свет, тусклый, болезненный, замедлился, застыл между тенями.
Святополк вдруг вскрикнул — резко, с хрипотцой, в этом крике слышалась и боль, и ярость, и страх перед неотвратимым. Звук вырвался, прорезал мёртвую тишину, качнулся эхом по пустому двору, будто разбив хрупкую корку ночи.
— Отец! Сделай что-то!
Владимир рванулся вперёд — попытался поднять руку, оттолкнуть, остановить, закричать. Но тело не слушалось, будто стал камнем.
— Стой! Братислав, стой!
— Поздно, — спокойно произнёс сын. — Трон — не игрушка.
Он подошёл к Святополку, схватил его за волосы, дёрнул голову назад.
— Ты бы сделал то же. Просто медлил.
— НЕ ДЕЛАЙ! — завопил Владимир.
Но звук будто утонул в пустоте — ни крика, ни удара, ни резкого шума. Всё произошло так тихо, что даже эхо не нашло, за что зацепиться.
Лезвие вошло в шею легко, почти беспрепятственно, как будто плоть сама расступилась. Короткое, точное движение — без замаха, без злобы, без суеты. Сталь скользнула под кожу, и на мгновение показалось, что действительно это ничего не стоило — ни усилия, ни сомнения.
Святополк захрипел. Резко, надсадно. Тело его дёрнулось, плечи судорожно взметнулись, рука с ножом бессильно повисла. Из раны рванула кровь — горячая, тёмная, брызнула на камни, на запястье, на пальцы Братислава, заливая кожу липким, тяжёлым теплом.
Святополк попытался вдохнуть — рот раскрылся шире, губы задрожали, из горла вырвался сдавленный, рваный звук, больше похожий на всхлип, чем на крик. Колени подломились. Он осел, неловко, боком, ладонь скользнула по камню, оставив красную полосу. Глаза его широко раскрылись — в них мелькнуло непонимание, короткое удивление, будто он так и не успел осознать, что именно произошло.
Братислав стоял вплотную. Пальцы его были в крови, тёплой и свежей, она медленно стекала по коже, капала на камни. Он не отдёрнул руку. Не вздрогнул. Не моргнул. Лицо его оставалось неподвижным, почти спокойным, словно всё это было не действием, а необходимостью, которую он давно принял и выполнил без лишних движений.
Кровь продолжала течь. Камни темнели. Воздух наполнился густым, металлическим запахом, от которого першило в горле и хотелось отвести взгляд, но взгляд не отводился.
— Видишь? — сказал он. — Вот и всё.
Владимир пытался идти вперёд, но ноги будто вязли в грязи, в крови, в собственном прошлом.
— Братис… — он пытался найти голос. — Что ты… что ты с собой сделал?..
— Я сделал то, чему ты меня учил, — ответил сын. — Весь Киев знает, кто такие твои дети. Ты же сам говорил: княжеская кровь — для власти.
Он шагнул к нему вплотную. Лезвие — всё ещё в руке, ещё капающее.
— Не притворяйся сейчас святым, отец. Не тебе.
— Я… хотел, — мучительно выдохнул Владимир, — хотел, чтобы ты был лучше меня.
— Не получится, — Братислав пожал плечами. — Ты поставил планку. Я перепрыгнул. Всё честно.
Позади, по выжженным камням двора, раздался быстрый топот — неуверенный, нервный, будто кто-то цеплялся за каждый шаг, боялся упасть, но всё равно спешил.
Это был Ярослав. Он выскочил из тени, коротко скользнул взглядом по телам, по лужам крови, и застыл на месте — так резко, что скрипнули подошвы по грязному камню. Лицо его ещё не окрепло — черты подростка, вытянутые, худые, щеки впали, губы тряслись. Глаза широко раскрыты, в них жил страх — не тот, что бывает от боли, а звериный, панический ужас, когда не понимаешь, за что держаться в этом мире.
На лбу Ярослава блестели капли пота, волосы слиплись от сырости и бега, рубаха вывернута, будто он спешил одеться или пытался укрыться и не успел. Губы разомкнуты, дыхание рваное, лицо перекошено паникой. Он оглянулся через плечо — как будто надеялся увидеть кого-то ещё, кто объяснит, что происходит, кто скажет, что делать, кому теперь верить.
Он сделал шаг вперёд — нерешительно, с отчаянием, которое бывает только у тех, кто ещё не умеет делать выборы между страхом и бессилием. Глаза метнулись на Братислава, потом — на Владимира, потом — на окровавленного Святополка, который оседал у стены, уже не сопротивляясь.
