Но сейчас об этом забыли. Горница гудела и трещала, как растревоженный улей: голоса взлетали, сталкивались, спорили, резали воздух. Дружинники — с широкими спинами, с загрубевшими от меча руками — спорили громко, перебивали друг друга, бранились, хлопали ладонями по столу так, что дрожали кружки и сдвигались миски. Кто-то уже поддался хмелю, глаза блестели мутно, язык стал длиннее обычного, и речь — смелее, злее. Другие, наоборот, сидели тихо, даже трезвее, чем обычно: взгляды их метались по сторонам, в зрачках стояла напряжённая, почти звериная тревога.
В углу кто-то резал ножом сырой лук, раздавался короткий смех, вскрики, тут же затихающие — как будто весь этот весёлый гам был только маской для настоящей тревоги, что копилась под сердцем.
Владимир поднялся — один, без всякой свиты, медленно, будто всю тяжесть этого дня несёт на плечах. Он встал во главе стола: прямой, с мрачно опущенными бровями, лицо жёсткое, губы сжаты так, что белела линия подбородка. Ладонь его легла на край стола, в глазах отражался огонь лучин, а за спиной клубился полумрак.
Кира стояла в тени, у самого столба, где обычно прятались дети или самые несчастные. Она почти слилась с этим полутемным углом, невидимая, неощутимая — как будто стала духом, который слушает, но не участвует. В её взгляде было напряжение, затаённая боль и такая же тягучая, как дым, усталость.
Вся комната замерла, когда Владимир поднялся, и только пламя в чашах на стенах продолжало дрожать, перебегая бликами по лицам и оружию, высекая в каждом из присутствующих то, чего они сами о себе не знали.
— Тихо! — рявкнул Владимир. — Я сказал — тихо!
Гул постепенно схлынул, словно волна, что неохотно откатывается от берега, но не исчезает совсем. В горнице повисло что‑то вроде низкого, густого мурлыканья — не совсем разговор, не совсем тишина, а именно то напряжение, которое затаилось в воздухе и теперь жилым телом тянулось под сводами, не давая выдохнуть по-настоящему.
В этом полупокое, наполненном остатками чужих слов и сдержанных взглядов, первым осмелился заговорить Ратибор. Он сидел ближе к середине, массивный, с плечами, будто слепленными из дуба, с широкими ладонями, которые только что хлопали по столу. На лице его застыл налёт хмеля, но глаза оставались цепкими, настороженными, будто за каждым словом он привык следить, как за движением меча на поле.
Он перевёл дыхание, коротко прочистил горло, утер рукавом усы и, не отрывая взгляда от Владимира, произнёс сипло, но уверенно — так, что его голос сразу перекрыл все шёпоты в зале.
— Княже… Ну ты сам видел этих греков. Они нос задрали так, что им снег не нужен — сами себе на морду насуют. Чего они стоят? Чего принесут? Только приказами машут!
— Зато золото у них есть, — отозвался другой, худой, с острым лицом. — И шёлк. И… и если насилу просить пришли, значит, у самих всё плохо. Может, и выгодно.
— Выгодно? — Ратибор фыркнул. — А кто их за язык тянул про крещение? Кому оно надо?
— Да всем надо уже! — выкрикнул кто-то с конца стола. — Задолбало это… это бесконечное! То идолы, то жертвы, то волхвы визжат! Может, пора выбрать что-то одно — и жить спокойно!
— Спокойно?! — загрохотал Ратибор. — Под греками? Они завтра нам скажут — вот так живи, вот так торгуй, вот так в дом заходи!
— Лучше под ними, чем под Фокой! — прошипел худой. — Если Фока возьмёт Византию, он и до нас доберётся!
— До нас никто не доберётся! — кто-то ударил по столу так, что кубки подпрыгнули. — Мы сами кого хочешь достанем!
Владимир поднял руку — не резко, но так, что сразу стало слышно, как потрескивает жир на светильниках.
— Вы говорите много. Но половину сами не понимаете.
Толпа зашевелилась. Ратибор скривил губы.
— Так скажи нам ты, княже. Ты ж думаешь.
— Думаю, — отрезал Владимир. — И вижу, что греки пришли не как хозяева. Они пришли как утопающие.
— Так утопающих учат плавать, а не тянут на берег! — выкрикнул кто-то.
— Да-да! — подхватили несколько голосов.
Владимир прищурился.
— Мы не будем тянуть. Но… мы можем взять. Много.
— Что «много»? — насторожился Ратибор. — Говори прямо.
— Жену, — спокойно сказал Владимир.
В горнице наступила такая тишина, будто стены застыли вместе с воздухом.
— Что? — выдохнул худой. — Ты серьёзно?
— Да. Они хотят войско. Я хочу царевну.
Гул поднялся мгновенно, мощной волной.
— Княже, да ты что!
— Это ж… небось шутка!
— Они ж тебя зарежут за такое!
— Императоры дочь? Русскому? Да никогда!
Владимир дождался, пока шум ослабнет, и только тогда сказал.
— Они хотят, чтобы я спас их трон. Значит, я должен получить что-то равноценное.
— Да они даже слушать не будут! — выкрикнул один из молодых. — Тебя засмеют!
— Посмотрим, — отозвался Владимир. — Но если мы возьмём Царьград… — он сделал паузу, позволив словам упасть, как камень в воду, — то даже смех их будет тихим.
Толпа вскинулась.
— Подожди! — Ратибор хлопнул по столу. — Подожди! Ты хочешь идти на Фоку? Это же не поход на ятвягов. Это империя! Это тысячи! Это…
Он махнул рукой, будто пытался ухватить воздух.
— И что? — спросил Владимир. — Мы уже не раз били тех, кто казался сильнее. А сейчас греки сами подставляют нам путь.
Худой медленно проговорил.
— Но… если они согласятся на брак… это же креститься придётся.
Владимир замер, не двигаясь ни на полпальца. Рука осталась на столе, пальцы сжались до побелевших костяшек, губы сомкнулись крепче. В глазах мелькнула тень, отражение огня сползло с лица, и в этот миг он казался не просто князем, а человеком, застывшим на самом краю — где ещё один шаг может решить всё.
Кира, стоя в тени за столбом, тоже не смела шевельнуться. В груди застыло что-то холодное — как будто даже сердце забыло, как биться. Она смотрела на Владимира — не мигая, без слова, только плечи её чуть вздрогнули, когда кто‑то в зале шумно втянул воздух.
Вся горница — до последнего воина, до самых дальних углов, где прятались слуги — смотрела на князя. Никто не ел, не пил, даже не моргал, словно боялись спугнуть этот хрупкий, опасный миг. Все были похожи на людей, стоящих на жерди над самой пропастью: один неосторожный шаг — и всё сорвётся вниз, в тьму, в неизвестность.
Треснула где‑то щепка, кто‑то по‑старому прошептал короткую молитву, но ни один взгляд не отвёлся от Владимира — от того, что скажет он, от того, каким будет этот первый, самый трудный шаг.
— А если не крещусь, — сказал он тихо, — брака не будет. И союза не будет. И войска их не ждут нас как равных.
— Ты хочешь… — Ратибор схватился за голову. — Ты хочешь сменить богов?
— Я хочу выбрать, — резко бросил Владимир. — Не быть загнанным ни волхвами, ни греками, ни врагами. Выбрать.
— Это… это же конец всему старому! — закричал кто-то.
— Не конец, — Владимир шагнул вперёд. — А начало другого. Если хочу силы — должен платить. Если хочу, чтобы Русь стала не зависимой, а равной… тоже должен платить.
— Да чем? — спросил худой.
— Своей верой. Своей кровью. Своей семьёй. Всем.
Гул снова поднялся, но теперь он был не таким резким — скорее, это был глухой, настороженный рокот, похожий на далёкую грозу. Голоса дружинников уже не спорили, не бросались в драку; они слились в единый, сдержанный шум, как волна, что ищет, во что бы врезаться, где бы найти повод для действия. В воздухе осталась та самая вибрация, когда каждый ждёт команды, но боится услышать то, что не сможет не выполнить.
В этот момент Кира вдруг остро почувствовала — он уже всё решил. Вся эта дискуссия, напряжённые паузы, перебрасывание взглядами — лишь видимость. Владимир не искал советов, не просил поддержки. Он просто примерял к языку слова, как воин примеряет новый меч к ладони, проводит лезвием по брусу, проверяя — не дрожит ли металл, не сломается ли при первом ударе.
Она видела, как он ловит волнение зала, чуть поджимает губы, невидимым движением щурит глаза — будто проверяет не только свой замысел, но и силу, с которой его примут.
