— Выводим, — сказал я.
Выведение шло на четырёх руках, мои две в окне, руки Семёна на подаче и уровне. Осторожно, поддерживая под спинку и затылок, я вывел в операционное поле грудную клетку сына. Плечи, грудь, головку до подбородка. Всё остальное, ножки и пуповина, осталось в матке, в тёплом растворе Семёна.
Грудная клетка сына помещалась в моей ладони целиком.
Она лежала в операционном поле, в кольце стерильного белья, поднималась и опадала, только это было не дыхание. Дышать ему было нечем.
— Докладываю для протокола, — голос Артёма шёл размеренно, я знал, что говорит он это для всех нас, чтобы у страха не осталось тёмных углов. — Ребёнок на плацентарном кровообращении. Дышит за него мать, кровь ему качает мать через пуповину, лёгкие в работе не участвуют и участвовать не должны. Пока пуповина в растворе и свободна, он в безопасности. Мать, его аппарат жизнеобеспечения, и этот аппарат работает у меня стабильно.
— Оснащение, — сказал я, — по списку, три пункта.
Первым пунктом шёл его собственный наркоз. Артём передал через сестру инсулиновый шприц, заряженный по расчётной массе, микролитрами, я медленно ввёл иглу в крошечное бедро, внутримышечно. Анальгетик и миорелаксант, его личная анестезия, отдельная от материнской.
— Плодовый контур запущен, — сказал Артём. — С этой минуты официально веду две кривые наркоза. Прошу занести в протокол, анестезиологу такое выпадает раз в жизни.
— Занесено, — отозвалась из-за стекла Кобрук по громкой связи, и это было единственное, что обзорная произнесла за всю операцию.
Вторым пунктом шла оксиметрия. Стерильный пульсоксиметр, датчик размером с ноготь, я надел на его ладонь и закрепил. Прибор был рассчитан на новорождённого, самый малый из выпускаемых, и на моём пациенте он сидел, как варежка на вырост. На стойке Тарасова зажглась новая кривая.
— Датчик плода активен, — доложил Тарасов, — сатурация шестьдесят восемь. Поясняю для стола, для плода это норма, у них своё кровообращение и свой кислород, взрослые цифры к нему не применять. Тревожный порог выставлен по плодовой шкале.
Третьим пунктом Семён установил стерильный ультразвуковой датчик над крошечной грудной клеткой, закрепив его в держателе, на монитор вышло сердце моего сына. Размером с грецкий орех, оно билось часто и ровно, и рядом с ним, вплотную, лежала серая однородная тень, ради которой мы все здесь стояли.
Обе жизни лежали теперь на одном столе, опутанные проводами, каждая со своими кривыми, своим наркозом и своим контуром. За стеклом обзорной Гольдман подался вперёд, к самому стеклу, и застыл. Медицина, которой не существовало ещё вчера, шла у нас в Муроме третий час подряд и называлась рабочей рутиной.
И здесь я позволил себе мгновение.
Я посмотрел на сына. Не как хирург на операционное поле, просто посмотрел. Маленькое красное тельце, кулачок у подбородка, тот самый, с экрана тёти Зины. Пух на затылке. Он был здесь, настоящий, тёплый, мой, и он жил.
Мгновение кончилась. Забрало упало на место, и отец за этим забралом замолчал до конца операции.
— Доклады по кругу, — сказал я.
— Мать стабильна, оба контура в коридорах, — сказал Артём.
— Ритм плода сто сорок, сатурация шестьдесят восемь, стабилен, — сказал Тарасов.
— Уровень и температура в норме, — сказал Семён.
— Кровопотеря двести десять, темп низкий, — сказала Зиновьева.
— Русло держу, — сказала Лена.
— Продолжаем, — сказал Шаповалов.
Перед разрезом я сделал то, что делал перед каждым, рефлекторно, почти не надеясь, поднял Сонар.
И мир вспыхнул.
Блок, четыре недели не пускавший ко мне моего сына, кончился. Оборвался он ровно на границе закрытого материнского тела, всё, что осталось в матке, по-прежнему лежало за глухой стеной, а выведенная в поле грудная клетка открылась Сонару, вся, до последней структуры.
Я видел тонкие, хрящевые рёбра, сложенные лёгкие, спящие до своего часа, и сосуды, каждый размером с волос, с током крови внутри, и сердце, частое, живое, все четыре камеры.
Впервые за весь этот месяц я видел своего пациента.
— Вижу его, — сказала Лена от изголовья. — Дар достаёт. Русло взяла, держу по-настоящему.
На подоконнике Фырк поднялся со своего поста на все четыре лапы. Канал между нами натянулся и зазвенел от притока, бурундук вливал в него всё, что имел.
— Наконец-то, — прошептал он, — вижу, двуногий. Работай, я держу канал в полную.
Я сфокусировал Сонар на том, ради чего мы пришли.
Ультразвук показывал серую, однородную массу. Сонар показывал суть, и суть была вот какой, образование лежало не рядом с сердцем, оно было плотно спаяно с перикардом, с сердечной сумкой, по всей своей нижней поверхности, единым сращением, без зазора. И второе, главное, оно не было мёртвым.
Оно пульсировало. Не в такт сердцу, в своём собственном, медленном ритме, и при каждом ударе маленького сердца по нему проходила волна. Волна шла снаружи внутрь, к его центру. Я не стал искать этому слов и объяснений, на столе они не нужны, я зафиксировал факт, образование живое, ритмичное, и направление процесса, внутрь него.
— Маршрут, — сказал я вслух, — сонаром вижу три сосуда, которых нет на ультразвуке, все три пересекают плановую линию. Обхожу их так, вход по грудине, ниже на четыре миллиметра от разметки, дальше дугой влево, к перикарду выхожу вот здесь, — я показал точку на коже размером с булавочную головку, — по Сонару путь чистый.
Шаповалов посмотрел на монитор ультразвука, где не было трёх сосудов, дуги, точки, потом на меня. Тридцать лет он верил только тому, что видел сам, и год назад научился верить ещё одному прибору, которого никто не видел.
— Режь по Сонару, — сказал ведущий хирург.
Микроскальпель, легкий, почти невесомый лёг мне в пальцы.
Я коснулся крошечной грудины.
Грудина на этом сроке ещё мягкий, податливый хрящ и микроскальпель прошёл её по средней линии без усилия, миллиметр за миллиметром, строго по коридору Сонара.
Усилие требовалось моим запястьям, лезвие шло само. Кисти работали на пределе разгиба. Между приёмами я разжимал пальцы, давая сухожилиям отдых.
Семён вёл осушение тонким микроотсосом. Крови почти не было, Сонар обводил меня вокруг каждого сосуда за долю миллиметра до касания, и я в который раз подумал, насколько это нечестно по отношению ко мне прежнему, только теперь эта нечестность работала на моего сына, и я забирал её всю, без остатка.
Края грудины разошлись под микроретрактором на восемь миллиметров. Больше было нельзя, да и не требовалось. Ретрактор принял Шаповалов, перехватил и держал сам, неподвижно, освобождая мне обе руки, его пальцы, которыми он тридцать лет ворочал взрослые рёберные ранорасширители, лежали на игрушечном инструменте невесомо.
— Держу, — сказал он. — Работай, не оглядывайся.
В глубине, в узкой щели доступа, работало сердце.
Оно было размером с грецкий орех и билось сто сорок раз в минуту, каждое моё движение теперь проходило в миллиметрах от него. Инструменты для этой фазы лежали на отдельном лотке, микрохирургические, глазные, других подходящих человечество пока не придумало.
Сердце нам отвечало.
— Экстрасистола, — сказал Тарасов на первом же моём касании перикарда, — одиночная. Ритм вернулся.
— Принял, — сказал я, — продолжаю.
Пинцет коснулся сумки второй раз, размечая линию.
— Экстрасистола. Одиночная. Вернулся.
Так пошла вся эта фаза, каждое прикосновение инструмента возле сердца отзывалось сбоем ритма, Тарасов называл каждый сбой вслух, без паники.
— Парная, — сказал Тарасов, голос его не изменился, только стал на полтона ниже, — ритм вернулся. Командир, он начинает уставать от нас.
— Лена.
— Держу, — выдохнула она.
Я не видел её лица, она стояла за ширмой, у изголовья, но я слышал её редкое дыхание, на счёт, и видел Сонаром её работу, сосудистое русло моего сына, всё, до самых тонких ветвей, лежало в невидимом бережном захвате, при каждом сбое ритма этот захват не давал давлению провалиться.
