Тридцать две мины.
Я смотрел на них и думал: это меняет игру. Совсем.
Капустин пришёл к мосту сам — нестандартно, обычно он оставался в лагере.
Увидел мины.
— Что это?
— Противотанковые, — сказал я. — Немецкие. Tellermine.
— Ты умеешь с ними работать?
Я подумал секунду.
— Умею.
— Откуда?
— Читал, — сказал я.
Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже не пытался расшифровывать.
— Хорошо, — сказал он.
Мины мы унесли в лагерь. Пленного взяли — Зуев попросил дать ему поговорить. Я не возражал.
Пленный — обер-ефрейтор Пауль Штайнер, двадцать восемь лет, из Гамбурга — разговаривал охотно. Может, от страха, может, такой характер. Зуев говорил с ним через меня — я переводил, записывал.
Штайнер сказал: их дивизия получила приказ о зачистке леса — Налибокской пущи. Срок начала — через две недели. Придут с тремя батальонами, с артиллерией. Будут прочёсывать квадратами.
Я перевёл Капустину.
Он слушал, не менял лица.
— Две недели, — сказал он.
— Да.
— Этого хватит?
— Чтобы уйти — да, — сказал я. — Чтобы поставить мины на дорогах перед уходом — тоже.
— Куда уйдём?
— На север. Там леса до самой Литвы — не пуща, но большие, густые, населённых пунктов мало. Немцы туда раньше не дойдут.
— Ты там бывал?
— Нет. Но карта говорит.
Он думал.
— Ладно, — сказал он. — Две недели готовимся. Потом уходим.
Мины я начал ставить на следующий день.
Не все — восемь штук, на двух дорогах. Выбирал места тщательно: там, где дорога поворачивает и водитель смотрит на поворот, а не под колёса. Там, где обочина мягкая — машина идёт по центру. Там, где после взрыва колонна будет заперта — впереди дерево, сзади кювет.
Огурцов помогал — держал мины, пока я готовил лунки. Работали молча.
Петров Коля стоял в охранении — смотрел на дорогу метров за двести, условный сигнал если что.
Первая мина — двадцать минут работы. Вторая — быстрее, пятнадцать. К восьмой я работал за восемь минут каждую.
Мышечная память — интересная вещь. В этом теле не было памяти о минах. Но голова знала точно, что делать, и руки следовали за головой.
К полудню поставил восемь. Отошли в лес, ждали.
Первая сработала через три часа.
Звук взрыва — тяжёлый, плотный, не похожий на артиллерию. Потом — тишина. Потом далёкий шум — машины остановились, крики, команды.
Огурцов сидел рядом, слушал.
— Точно по машине? — спросил он.
— Судя по звуку — да, — сказал я.
— Много там?
— Зависит от того, что за машина. Если грузовик с людьми — много.
Он молчал. Я тоже. Мы оба смотрели в сторону дороги, откуда доносился шум, — и думали каждый о своём, и оба знали, что думаем примерно об одном, и оба предпочитали об этом не говорить. Иногда молчание точнее слов.
— Тебя это беспокоит? — спросил я наконец.
— Нет, — сказал он. — Просто думаю.
— О чём?
— О том, что раньше война была — кто-то стреляет, ты стреляешь. Видишь. А мины — ты закопал и ушёл, а они там сами. Как-то по-другому.
Я посмотрел на него. Он думал об этом правильно — это был честный вопрос о природе дистанционного убийства, который задавали себе все солдаты, которые переходили от стрелкового оружия к безличному.
— По-другому, — согласился я. — Но результат тот же.
— Результат тот же, — повторил он. — Да.
Он замолчал и больше не возвращался к этому.
Зуев нашёл меня вечером.
Я сидел и писал в тетради — не схему, просто записи. Что сделано, что планируется, какие ресурсы. Привычка из той жизни — записывать, структурировать, не держать всё в голове.
— Штайнер просит отпустить, — сказал Зуев.
— Я знаю. Рана у него затянулась?
— Почти.
— Подождём ещё день, — сказал я. — Потом отпустим.
Зуев сел рядом.
— Он рассказал мне ещё кое-что, — сказал он.
— Что?
— Про деревни. — Зуев помолчал. — Они жгут деревни. Если находят следы помощи партизанам — жгут вместе с людьми.
Я знал это. Знал из истории, из документов, из цифр. Знал, что это будет — здесь, в Белоруссии, масштабнее, чем где-либо.
— Знаю, — сказал я тихо.
— Вы знаете?
— Логика карательных операций, — сказал я осторожно. — Это их метод. Устрашение населения.
Зуев смотрел на меня.
— Вы говорите об этом как о теории.
— Я говорю об этом как о факте, который нужно учитывать, — сказал я.
— Как учитывать?
— Деревни, которые нам помогают, — минимальный контакт. Брать только то, что дают сами. Не задерживаться. Не оставлять следов.
— Это значит — оставить их без защиты.
— Это значит — не подвергать их риску, — поправил я. — Мы не можем защитить каждую деревню. Нас сорок восемь человек.
— Нас могло бы быть больше, — сказал Зуев.
Я посмотрел на него.
— Местные, — сказал он. — Мужчины. В деревнях есть мужчины, которых не призвали. Они могут воевать.
Это была правильная мысль. Я думал о ней сам — и отложил, потому что сначала нужно было стабилизировать то, что есть.
— Возможно, — сказал я. — Когда встанем на новом месте.
— Не здесь?
— Здесь у нас две недели, — напомнил я. — После — уходим. На новом месте — можно думать о расширении.
Зуев думал.
— Хорошо, — сказал он. — Но я хочу говорить с местными. Это моя работа — люди, агитация, организация.
— Говорите, — сказал я. — Только аккуратно.
— Я умею аккуратно.
— Знаю, — сказал я. И это было правдой: Зуев при всей своей идейности был аккуратен. Он не рубил сплеча, не давил. Он убеждал — терпеливо, методично, с конкретными аргументами.
Хороший инструмент, если в правильных руках.
Он встал.
— Ларин.
— Да.
— Штайнер сказал ещё одну вещь. Про вас.
Я смотрел на него.
— Он сказал, что вы говорите по-немецки без акцента.
— Без акцента?
— Почти, — поправил Зуев. — Он сказал — «как образованный немец». Не как иностранец.
Молчание.
— Ваш Герман Карлович был, видимо, очень хорошим учителем, — сказал Зуев ровно.
— Был, — сказал я.
— Он научил вас говорить без акцента. Читать тактические наставления. Строить гати. Снимать часовых. Ставить мины.
— Разные учителя, — сказал я. — Герман Карлович — только язык.
— Понятно, — сказал Зуев. И ушёл.
Я сидел и смотрел ему вслед.
Зуев складывал картинку. Методично, без спешки — как человек, который умеет думать и не торопится с выводами. Рано или поздно картинка сложится — или не сложится, потому что правильного ответа у него нет в списке возможных.
Не сложится.
Я вернулся к тетради.
Штайнера отпустили на следующий день.
Я говорил с ним перед уходом — коротко.
— Вы пойдёте на запад, — сказал я по-немецки. — Не в сторону дорог — через лес, на запад. Встретите своих — скажете, что вас взяли в плен, держали в яме, вы бежали. Где держали — не знаете, ориентировались плохо.
— Почему я должен это говорить? — спросил он.
— Потому что альтернатива — оставить вас здесь, — сказал я. — А здесь через две недели будет зачистка. Вы хотите здесь остаться?
Он думал секунду.
— Нет.
— Тогда идите на запад и говорите то, что я сказал.
Он смотрел на меня.
— Вы говорите по-немецки как немец, — сказал он.
— Хороший учитель был, — сказал я.
Он ещё секунду смотрел. Потом кивнул и пошёл в лес.
Я смотрел ему вслед.
Меллера — первого пленного, с фотографией дочки — отпустили ещё раньше, Капустин решил. Тот ушёл тихо, не оглядываясь. Штайнер оглянулся один раз — у края леса. Постоял секунду, как будто хотел что-то сказать — или просто запомнить. Потом исчез между деревьев.
Огурцов встал рядом.
— Думаешь, не предаст?
— Не знаю, — сказал я. — Но если расскажет — скажет только то, что видел здесь. А здесь мы скоро не будем.
— Мудрёно.
— Просто, — сказал я. — Мы уходим. Он расскажет то, что уже неважно.
