Но именно в этот момент из самой глубины людской массы вдруг выдвинулся старик. Его шаг был неторопливым, но решительным, и все сразу обратили на него внимание. Он шёл прямо к помосту, не глядя по сторонам, будто шел по собственной, давней тропе, которую никто не мог у него отнять. Дружинники и зеваки попытались было загородить ему путь, кто-то крикнул, схватил за рукав, но старик только поднял руку, резко, властно, и жест этот оказался настолько твёрдым, что никто не посмел больше его тронуть. На мгновение даже шум стих вокруг, будто воздух сжался в ожидании — и лишь его поступь звучала теперь особенно ясно, гулко отдаваясь по доскам помоста.
— Княже, можно слово? Одно.
Владимир посмотрел на него устало.
— Говори.
— Я помню, как на этом холме другое стояло, — старик кивнул на землю. — Идолы. Старые.
Священник вспыхнул.
— Не смей хулить новую веру!
— Я не хулю, — старик спокойно посмотрел на него. — Я просто помню.
Владимир сказал тихо.
— Пусть говорит.
Священник осёкся, не успев договорить, — слова растаяли на губах, будто не было смысла спорить с этим медленным, неотвратимым шагом. Толпа напряглась, кто-то выдохнул сквозь зубы, кто-то попятился назад, освобождая дорогу.
Старик подошёл ближе, подняв голову, и вдруг показался совсем другим — не таким, как только что в людской гуще: лицо жёсткое, морщины глубокие, глаза упрямые, несмотря на тяжёлую усталость. Он сделал ещё один шаг вперёд, не оборачиваясь, как будто каждый шаг давался ему на вес золота, но остановиться уже было невозможно.
Голос у него был дрожащий — в нём звенели годы, стылый воздух и пережитый страх, но за этой дрожью пряталась крепкая, цепкая сила. Голос будто собирал в себе всё накопленное за долгую жизнь, и, когда старик заговорил, слова полетели низко, резали воздух вокруг, врезались в уши каждому, кто стоял рядом.
— Ты, княже… когда Перуна бросал в Днепр, ты на него как смотрел? Как на врага? На зверя?
— Я не обязан отвечать, — холодно сказал Владимир.
— Не обязан, — согласился старик. — Но ты на всё смотришь так… словно всё тебе враги. Всё. Даже камни под ногами. Даже мы.
Толпа загудела.
— Ты хочешь храм, чтобы показать, что сильный. Мы понимаем. Но в глазах твоих, княже…
Он замолчал, опустив подбородок, и тишина сразу стала ощутимой, напряжённой, будто что-то треснуло в самой сердцевине этого дня. Воздух дрогнул — никто не осмелился заговорить, даже священник только смотрел на старика, не мигая, с затаённым страхом и уважением.
Владимир стоял несколько мгновений неподвижно, не отводя взгляда от старого, сгорбленного силуэта. На лице князя отразилась целая череда чувств: усталость, настороженность, неясная тоска. Потом, почти не раздумывая, он сделал шаг вперёд — твёрдо, тяжело, так, что под ногами загудели доски помоста. Пространство между ними сократилось, и оба, молодой и старый, оказались в центре чужого внимания, под открытым небом, на перекрёстке шумных голосов и тягучей тишины.
— И что в моих глазах?
Старик покачал головой.
— Пусто в них. Ты смотришь… а словно никого не видишь. Ни людей. Ни город. Ни Русь.
Лют резко сказал.
— Старик, молчи!
— Пусть, — тихо сказал Владимир.
Ещё миг — и он мог бы ударить. Но не ударил. Только смотрел.
— Ты прав, — вдруг сказал он. — Пусто.
Толпа вдруг замерла, будто весь ветер, что гулял по холму, сразу стих, оставив за собой только пустую, давящую неподвижность. Люди стояли с поднятыми плечами, одни с затаённым дыханием, другие с раскрытыми ртами, и каждый ждал — кто-то с тревогой, кто-то с непонятным облегчением, кто-то просто из немоты привычки. Шум строительных работ затих, кувалды замерли в воздухе, даже священники глядели исподлобья, как дети в чужом доме.
Старик стоял перед князем — одинокий, упрямый, согбённый временем и всем, что на нём лежало. Его плечи ссутулились ещё сильнее, как будто чужое внимание прибавило ему новый груз. Он медленно опустил голову, взгляд его упал в щель между досками, туда, где ещё минуту назад дрожала тень ладони Владимира на сыром камне. Руки старика едва заметно дрожали, но он не отступал, не пятился, только тишина теперь была такой густой, что слышно стало, как по сугробам вдоль стен скатываются капли талого снега.
— Тогда хоть строй, княже, чтобы людям не страшно было. Не для войны, а для…
— Всё, — прервал его Владимир. — Хватит.
Стража подошла молча, без лишних слов, и осторожно взяла старика под локти. Он не сопротивлялся, только плечи его ссутулились ещё сильнее, а взгляд, потерявший прежний огонь, скользнул в сторону — не к толпе, не к князю, а куда-то вдаль, поверх голов, будто там, за холмом, было что-то для него важнее. Стража вела его аккуратно, стараясь не толкать, и среди окружающего шума их шаги казались особенно тихими, почти неслышными. Толпа медленно расступалась, затаив дыхание, и только когда старик скрылся за спинами, вернулся робкий шёпот, шорохи, неуверенные взгляды.
Лют, не дожидаясь, пока князь подаст знак или обернётся, склонился ближе, так, чтобы слышал только он. Его лицо было напряжённым, губы почти не двигались, голос едва пробивался сквозь общий гул. Лют сказал что-то коротко, шёпотом, будто извиняясь за вмешательство, но вместе с тем упрямо, словно хотел, чтобы именно сейчас Владимир не пропустил ни одного слова. Его дыхание было горячим, ощущалось на щеке князя, а взгляд неотрывно следил за реакцией, ловя малейшее движение, миг, дрожание ресниц.
— Княже… не стоит это на людях. Люди могут…
— Люди могут что? — резко повернулся Владимир. — Бежать? Бунтовать?
— Могут бояться тебя ещё сильнее.
— Пусть, — сказал Владимир. — Мне всё равно.
Но это была ложь, пусть и сказанная тихо, и оба — и князь, и Лют — знали это слишком хорошо. Мгновение их взгляды встретились, коротко, мимоходом, и каждый отвёл глаза, будто боялся, что правда вспыхнет между ними, как искра в сухой траве.
Владимир медленно поднял руку, ладонью нащупал скат холма, вдавил пальцы в рыхлую землю, где уже легла свежая известь. На коже осталась золотистая пыль, тёплая и чуть шероховатая, — мельчайшие хлопья вбились в складки между костяшками, и пальцы на миг потемнели, будто князь коснулся солнца, но оно обожгло. Он всмотрелся в эту пыль, разглядел на коже едва заметные царапины, и вдруг, как будто чужим голосом, мысленно услышал: «Она бы смеялась… опять испачкался. Сказала бы: “Руки снова в грязи, князь!”». Вспомнилось движение — лёгкое, скользящее, как утренний свет на стене, когда Кира хватала его за руку, не давая уйти, упрекала, смеялась, спорила до слёз.
Владимир резко откинул рукав обратно, будто вдруг обжёгся — и этот жест вышел резким, отрывистым, как бывает только тогда, когда невыносимо больно, но нельзя показать боли никому. На мгновение воздух вокруг остался беззвучным, затянутым, как плёнка на глазу.
Священники, будто по сигналу, вновь начали песнопение: громко, с нажимом, растягивая гласные, внося в каждое слово ту особую тяжесть, которая появляется только в чужом горе или великом деле. Толпа подхватила не сразу — сначала настороженно, почти сдержанно, но потом гул набрал силу, прошёлся волной по головам, по плечам, по стылым доскам помоста. Но Владимир не смотрел ни на тех, кто пел, ни на тех, кто кричал или поднимал руки — он словно перестал их видеть, растворился в собственных мыслях.
Его взгляд был устремлён к самому дальнему краю холма, туда, где когда-то стояла старая деревянная ограда, где ещё не было ни этого помоста, ни толпы, ни даже храма. Там, на трескучем мартовском снегу, Кира впервые взяла его за руку, смеялась звонко, не боясь чужих ушей, там спорила с ним до хрипоты, бросала вызов и, наконец, исчезла в сумраке, оставив в сердце пустоту, которую ничем не заполнить.
Сейчас, среди золотых облачений, тяжёлых песнопений и гула множества голосов, Владимир стоял на этом холме, не ощущая ни радости, ни гордости, ни даже облегчения. Он смотрел вдаль, не мигая, и в этом взгляде была вся невозможность вернуться туда, где он когда-то жил по-настоящему. Здесь и теперь он строил храм миру, в котором сам уже не жил — только тень осталась на этих камнях, в этой пыли, среди чужих голосов.
