— Эй, Морен, ты сейчас как святой праведный Иона в чреве кита.
— Судя по запаху, этот кит дохлый.
— Эй, ослы, берите правее!
Шкуры за пару дней стали издавать зловоние. Тысячи мух жужжали вокруг, залетали внутрь башни и щекотливо ползали по щекам. Еще резче пах уксус, которым обильно смочили шкуры для защиты от гниения и огня.
— Не, Нарсис… — Морен наклонил голову и обтер струившийся по лицу пот о плечо напарника. — Судя по запаху от твоих сапог, мы где-то в его заднице!
Что происходило справа и слева, было невозможно увидеть. Наблюдать за происходящим впереди можно было только через узкую щель для обзора.
— Навалитесь!
— Фашины под колесо слева!
В смотровой щели мелькнули связки хвороста, которые подкладывали под колеса. Тут же раздались удары дротиков и стрел, словно дождь застучал по крыше, потом чей-то истошный вопль, следом другой крик:
— Оттащите тело!
Колесо берфруа мягко перекатилось через сноп фашины.
— Катапульты на взвод!
— Нет, берите ниже и влево!
В обзорной щели каменная стена становилась все ближе. Они почти достигли засыпанного рва. Вместе с этим стуки снаружи — мелкий, от дротиков и стрел и глухой, тяжелый, от падающих камней — слились в единый рокот. Мусульмане настроили прицел, и теперь снаряды летели прямиком в башню.
— Сколько ж у них камней?
— Ха-ха, целый каменный город. Хватит, чтобы засыпать нас с головой и еще горку сверху.
К общему грохоту прибавились мягкие удары. Иногда — треск. В смотровой щели мелькнули пылающие ошметки. Тяжелыми горящими каплями смола обрывалась и стекала вниз. Значит, метнули глиняный горшок, наполненный горючей смесью. Начиналось то, чего так боялись инженеры. Сарацины начали обстрел башен горящими снарядами. Долетая до лестниц и осадных машин, они впивались в доски и повисали на них, будучи оббиты крючьями и гвоздями. Запахло гарью.
— Эй, Нарсис, не хочешь жаркого?
— Ты и жареный такой же вонючий!
— Ну, теперь наши вши наверняка передохнут.
— Ха, да они давно дезертировали отсюда!
При слове «дезертировали» сержант Жак, командовавший отрядом рабочих первого этажа, недобро зыркнул на них и резко прикрикнул:
— Приказываю молчать! Перед нами Святой Город! Поем «Отче наш», и да прибудут с нами Господь и святой военачальник Георгий!
Рабочие хором затянули «Pater noster». Тут же к ним присоединились рыцари второго этажа, а может, и военачальник граф Готфрид.
Сам граф Готфрид Бульонский в этот момент находился у катапульт на верхней площадке башни, раздавая команды. Вся панорама битвы была как на ладони. К стене прилипли десятки осадных лестниц, и по ним упорно ползли вооруженные пилигримы. Сверху на головы крестоносцев сыпались камни и лились ведра кипятка и смолы. Еще со стен на осаждающих падали зажженные пуки хвороста и снопы соломы. Целые стволы деревьев скатывались по лестницам, объятые огнем. Некоторые лестницы отталкивали от стены длинными рогатинами, и люди вместе с ними падали вниз, туда, где сотнями лежали их погибшие братья.
Две других башни тоже почти доползли до крепостных стен, но из-за сильного обстрела не могли закрепиться и опустить трапы. Берфруа со стороны горы Сион — там командовал граф Раймунд Тулузский, похоже, уже дымилась.
Зажженный снаряд просвистел и упал рядом с ногой графа. Это был кусок деревяшки, обмотанный горящей тряпкой. Тряпка была пропитана греческим огнем. Такой невозможно тушить водою. Готфрид шагнул в сторону и рыцари тут же прикрыли горящий снаряд шкурой.
— Несите камни, быстрей!
Камни на площадке быстро заканчивались. Рабочие-сервы сновали взад-вперед по лестнице, таская с собой неподъемные камни для катапульт. Все чаще они подбирали те, что прилетели со стороны мавров. Камни укладывали в ложку-рычаг, рабочие до предела закручивали ворот, натягивая веревки из жил, потом отпускали стопор, рычаг распрямлялся и камни летели к городу. Бить старались по неприятельским машинам и стене, надеясь её разрушить. Для живых мишеней были предназначены луки и арбалеты. Два отряда прикрывали башню, засыпая мусульман ответным шквалом стрел и арбалетных болтов. Повсюду валялись трупы.
Наконец, башня зарылась в камни и остановилась. Колеса были изрядно повреждены. Подкладывать фашины было опасно — они моментально вспыхивали от греческого огня и сами угрожали башне.
Для рабочих первого этажа это означало передышку. Струился по груди и спине пот, трещали лестницы над головой, и песок сыпался сверху.
— Глянь, вот доходяга! — Морен кивнул на старика, с трудом передающего наверх по лестнице камень. Колени и руки старика дрожали.
— Сейчас как хрястнет тебе на башку, — не увидишь Иерусалима. Сразу в гости к святому Николю.
— Да-а, — облизнулся Морен. — Как только ворвемся в город, я заведу себе дом, льняную постель, как у господ, и смазливенькую мусульманку.
— А я просто напьюсь самого лучшего иерусалимского вина и хорошенько высплюсь.
Что касается рыцаря Гуго де Пейена, то, как только стало понятно, что с наскока город не взять, и тяжелая конница понадобится нескоро, граф Этьен де Блуа направил его к одной из катапульт, взамен убитого сержанта. Оруженосцы Эктор де Виль и Роже пошли за своим господином прикрывать плетеным щитом рабочих, таскавших камни. Стрелы и дротики летели как ураган. Пущенные вверх стрелы набирали высоту и падали вниз, тяжелея с каждым дюймом и с легкостью пробивая кольчуги. Дротики же, прицельно выпущенные из баллист, если настигали жертву, то прошивали её насквозь, вместе со щитом и доспехом.
Задачей катапульты, к которой прикрепили Гуго, было прикрывать берфруа Готфрида Бульонского и пытаться поразить закрепленные на крепостной стене орудия. Сколько их там, и насколько удачны удары, было сложно судить — усиливавшийся дым мешал обзору. Зато стало ясно, что одна из мусульманских катапульт настроилась именно на них — камни падали все точнее. Несколько раз в Гуго хлестнули каменные брызги, сильно ударило осколками в плечо и бедро, поцарапало локоть. Камни попадали в массивные колоды-основания катапульты, отчего одна из них почти расплющилась в щепки.
В этом изнурительном жгучем аду под нещадным солнцем прошел день. Быстрый палестинский день, и, как обычно, резко и густо стемнело. Трудно было сказать, на чьей стороне была сегодня удача — раненых и убитых воинов, разломанных и разбитых машин, обожженных, сгоревших, расплющенных камнями и прошитых стрелами людей и с латинской, и с мусульманской стороны насчитывалось немало. Сотни монахов, рыцарей и простолюдинов — мертвых или тяжелораненых — остались на поле брани.
Изрядно потрепанные и обожженные осадные башни и метательные орудия было приказано оттащить на безопасное расстояние, насколько позволяли скалистые овраги Кедрона за спиной, и поставить охрану — мусульманские лазутчики с легкостью могли их подпалить. Всю ночь ремонтировали и латали. Шкуры поливали оставшимся уксусом, набивали доски на разломанные и обгоревшие колеса башен, перекрывали навесы таранов. Стучали топорами и молотками.
Гуго де Пейен был в числе тех, кто вернулся в лагерь. От усталости он даже не мог говорить. Доспехи снимать побоялись. К счастью, оруженосцы Роже и Эктор де Виль тоже вернулись живыми. Смертельно уставшими, но живыми. Прихрамывающие слуги Нарсис и Морен приковыляли позже. Оба несли мешки — среди раненых и убитых соотечественников было что взять. У Нарсиса напрочь обгорели ресницы и брови. Оба перепачкались сажей и прокоптились насквозь — черные, как неверные мавры на стенах.
Крепостной слуга Сильвен, которого Гуго благословил штурмовать стену, пришел самым последним, один, неразговорчивый и угрюмый.
— Простите господин, мы носили раненых из-под стен.
— А что с нашим Леоном?
Сильвен покачал головой:
— Сгорел заживо. Сарацины облили смолой. Еще утром — один из первых.
— Упокой Господь его душу.
Все перекрестились. Маленький отряд рыцаря де Пейена стал еще меньше. Из двадцати выехавших из Труа человек с ним остались только двое. Когда три года вокруг одна смерть, ничто тебя не удивляет. Даже когда гибнет привычный слуга или близкий друг. Ну, разве что немного тошно.
