— Вечно ты сразу к делу, нет в тебе такта, нет, но на то ты и старый друг. А теперь и мой государь. — по голосу было понятно, что он усмехнулся.
— Ты же знаешь, что я не люблю ждать, поэтому не томи меня, Эжен, а говори.
— Истина так, мой царь. — Гоген сделал шутовской поклон. — И знаешь, новости и правда есть. — Шутливость тут же исчезла. — Из надёжных источников стало известно, что твой бастард снюхался с алеманнской разведкой. Тебе ли не знать, чем это опасно, мой друг. — В голосе Эжена послышались хищные нотки.
— Говори прямо. По-твоему, родная кровь пойдёт на отца? — я тут же набычился, пусть умом и понимал, что врать Гогену смысла не было, но подобная мысль вызывала у меня лишь холодную ярость.
— Ты сам это сказал, так что тебе и так всё известно, но моё дело предупредить, а твоё — подумать. Но вот долго думать у тебя времени, к сожалению, нет, поэтому извиняй, французы готовятся к чему-то, и это что-то мне совершенно не нравится. — Эжен усмехнулся. — Ты ведь уже понял, о чем я? Да? — с явной хитринкой произнёс этот лис.
Но с ответом я не спешил.
— Сроки? — скупо интересуюсь у товарища.
— К сожалению, конкретики нет, сейчас они занимаются Индией. Колонии, торговые компании и прочие радости колониализма. Всё, как любят капиталисты, говоря проще. — Гоген задумчиво наклонил свою маску вбок и теперь походил на птичку-невеличку, что делало его образ ещё более комичным.
— Значит, время подготовиться у нас всё-таки есть. Каковы твои прогнозы, мой старый друг? Чего стоит ждать в ближайшее время от вчерашних союзников? — приняв к сведению новости о Мише, я продолжил общение с агентом.
— Ситуация у нас не слишком радостная, государь. Но перспективы все-таки есть. Турки собираются устроить большую войну на Балканах. — Эжен сделал паузу. — И при должном усердии мы вполне можем разыграть эту карту. Как говорил ваш покойный батюшка, Россия не может обойтись без пары-тройки войн с Турцией. Иначе век не задался. — Я сдержанно рассмеялся, редко кто вспоминал отца, а уж цитировал и подавно.
— А что, по-твоему, должен говорить ветеран трех компаний супротив турок? Но мне отрадно слышать, что ты всё ещё вспоминаешь его добрым словом.
— Как же иначе? Как же иначе… — Гоген степенно покивал в такт своих слов, словно повышая их значимость. — Ты так и не спросил, на кого же они пойдут священной войной этим летом? Или подобное тебя уже совсем не интересует, мой государь? — В голосе агента послышалось что-то хищно шакальное.
— Здесь и думать нечего. Они пойдут на Австрию, это вполне себе ожидаемо. Так что нам нечего бояться. Да и, как я наслышан, султан сейчас испытывает не самые лучшие дни. Янычары своевольничают. Сипахи потеряли страх перед Османом. Гвардия слишком разношёрстная, так что с таким уровнем дисциплины они не спасут своего султана. Как говорят добрые люди, на место его метит младший брат. И я склонен им верить. — отмечая, как Эжен важно кивает на каждое предложение без ехидных комментариев, я лишь улыбнулся. — Так что не ты один собираешь сведения с миру по нитке. Ведь услышит тот, кто хочет слышать! — моя улыбка тут же приобрела загадочные нотки.
— Знаешь, а я даже не сомневался в твоём аналитическом складе ума. Но ответь мне на милость, зачем же тогда нужен я, раз ты и сам прекрасно всё знаешь? — спокойно поинтересовался Гоген.
— И я тебе отвечу. Я всегда следовал одному простому, но надёжному принципу: доверяй, но проверяй. Так что не забывай своё место, мой друг. И помни, что какой-то монополии на информацию у тебя нет, — слегка осадил я агента.
— Истина так, государь. Так что же вы желаете узнать дальше? Ведь я лишь покорный слуга империи… — Эжен вновь исполнил шутовской поклон, выражая всю серьёзность своих намерений.
— Хватит паясничать, Гоген, ответь-ка лучше, что творится на Востоке? — сухо интересуюсь у агента.
— Восток? Дело тонкое. Как мне известно, Мин сейчас колосс. Но ноги вот из глины у него. Ударь лишь раз, и он развалится же в миг. — слегка злорадно произнёс Эжен. — Другим уже известно, что он слаб. Так что падение — вопрос лишь времени и сил, затраченных на воцарение протектората.
— И каковы твои ставки?
— Британцы. Им хватит сил и наглости. Французы завязли ненадолго в той же Африке, Индокитае и славной Индии. А вот британцев ничто не сдерживает. Так что их флот довольно быстро окажется у Жёлтого моря, — спокойно пояснил Эжен за вчерашних союзников.
— Неужели Китай настолько слаб, что готов упасть в ноги любому, кто придёт на их землю? — задумчиво интересуюсь у агента.
— Всё так. Голод, страшная чума и прочие радости, упавшие на их долю, изрядно ослабили империю, так что они не представляют опасности.
— Предлагаешь опередить британцев? — я хищно осклабился, прекрасно понимая ход его мыслей.
Гоген лишь подтвердил собранные ранее данные.
Тяжелый кейс, весь в заклепках и царапинах, словно измученный войной ветеран, оказался рядом с Гогеном. Он сидел на высоком стуле, полузакрытыми глазами глядя на размытый пейзаж за окном. Я поставил кейс рядом с ним, жест был точен, не терпел возражений.
— Армейские алхимические стимуляторы, — прошептал я почти бесшумно. В этом шепоте звучал и острый упрек, и холодная железная логика: он знал цену этих стимуляторов, знал, что они — плата за его «голос», за его способность проникнуть в тайны и раскрыть неизведанное.
— С тех пор как ты покинул академию, Гоген, твоя цена не изменилась, — продолжал я, но в этом утверждении не было обвинения, а была лишь констатация факта. Я не был злодеем, но и не святым. Я представлял собой воина в своем мире, а Гоген — мощным оружием в моих руках.
Гоген не отвечал, не поднимал глаз. Его «голос» был его дар, но и проклятие. Он видел то, чего не видели другие, слышал то, чего не слышали другие. И эта «проницательность» имела свою цену.
— Лояльность, — произнес я последнее слово, словно ставя печать на нашей сделке, и ушел, оставив Гогена в тишине разрушенного театра. Он многое не договаривал, но всё это было и неважно, ибо информация всегда проверяется и фильтруется, ведь в нашем мире нельзя доверять даже себе.
Гоген молчал. Его лицо было непроницаемо. Я хмыкнул, положив руку на кейс, что стоял между нами, словно немая преграда.
— Исландия… Ты знаешь, что там происходит, Гоген, — произнес я, словно пробуя его на прочность. — Остров в пламени бунта. Рыбаки, китобои, все они в одном порыве — против короны. Каждый второй — пират, каждый третий помогает им. Тортуга, мать её'.
Гоген по-прежнему молчал.
— Наши интересы переплетались с интересами многих других, — продолжал я, не теряя энергии, — ведь кто не любит устроить пакость британцам? Цезарь сказал бы: «Разделяй и властвуй». А мы позаботимся о целостности врагов'.
Я смотрел на него, не отрывая взгляда, и в нём была и уверенность, и вызов. Я хотел услышать его мысли, понять, как он видит ситуацию, какие тайны. Но Гоген всё так же был задумчив и совершенно не спешил проливать свет на мои вопросы.
Что ж, значит, не сегодня, но мы ещё поговорим, и стоит старому «другу» лишь раз оступиться, то разговор уже будет в застенках Лубянки.
Двери кинотеатра, словно пасть чудовища, захлопнулись за мной. Я стряхнул с пиджака невидимые крошки давно высохшего попкорна, проходя мимо заброшенных кресел и рассыпанных пластиковых стаканов, оставшихся от давних сеансов. Этот кинотеатр был как призрак прошлого, чьё величие угасло, оставив лишь тени от былых триллеров и мелодрам.
Мой спорткар, черный и блестящий, словно хищник, ждал меня на парковке. Я устроился в кресле, почувствовав знакомую твердость руля. Включил инструментальную музыку, что плавно заполнила салон, и отправился в путь.
Ночной город, опустевший, словно по щелчку, пронесся мимо меня. В освещенных витринах отражались одинокие прохожие и мимолетные отблески фонарей. По бокам двинулся кортеж, окруженный мигалками и бронированными джипами. Но меня не трогали их высокомерные символы власти. Я вдавил педаль газа в пол, чувствуя, как мотор зарычал, и погрузился в этот безумный ритм скорости.
