А неочевидное? Восток, восток, восток... Ударение на последний слог, непременно... Сочетание букв «сто» необходимо. М-м-м. Сто, сто, сто... Может, чем-нибудь их разбавить? Добавить ещё одну буковку между. Например, «в». Получается «ство», и это уже приятнее. Потому что... Есть очень хорошее и, главное, подходящее слово. Волшебство. Сияние луны, которое исчезает, теряясь в свете восходящего солнца. Теряясь. Тая. Есть!
«И тает в рассвете луны волшебство». Ай, какой я молодец!
Дальше в записи Гебара заглядывать не буду: они воистину бесконечны, а мне только позавчера удалось закончить и отослать предыдущий заказ. Нет, писать стихи самому и проще, и удовольственнее. Жаль, что мало кому это требуется, особенно осенью: вот по весне, наперебой с котами, остервеневшие от любви кавалеры завоют и вспомнят, что ни одна дама в мире не сможет остаться равнодушной, получив надушенный листок с проникновенными строками. И будет у меня много работы... И деньги будут. Если поборю своего самого страшного врага – лень.
Я откинулся на спинку кресла, продолжая крутить в пальцах перо. Точнее, то, что от него осталось. Спасибо Дарису, постарался: понимаю, дел мало, скука смертная, но разве это повод хвататься за ножницы и заниматься стрижкой перьев? Получившиеся огрызки способны очаровать только слепого. До момента, когда он нащупает неровные края срезов, не далее. Да и наконечник уже поизносился: линия получается слишком толстая, чернила так и норовят стечь в самый неподходящий момент. Придётся в ближайший день отдохновения забыть о покое в мягкой постельке и с раннего утра отправиться на другой конец города в лавку, торгующую товарами для письма. Нет, разумеется, буду закупать перья и бумагу исключительно для собственных надобностей, а на службу, так и быть, снесу то, что медленно, но верно приходит в негодность дома. Тем более, тратить буду свои монеты, а не казённые, потому что полагающиеся на содержание управы деньги, равно как и жалованье служащих в управе людей, никак не хотят добраться до места назначения...
А всё-таки, что идёт по тексту дальше? Ох уж эти трируния! Впрочем... Последняя группа состоит всего из двух закорючек. Занятно. Смена ритма? Надо бы хоть послушать, как это звучит в эльфийском исполнении... Ладно, приду домой – послушаю. Можно было притащить пьюпа в управу, но чегой-то я с утра оказался на удивление ленив: задора хватило только на разжигание печи и заваривание свежего травяного настоя, который и прихлёбывался мной всё то время, которое обычно расходовалось на то, чтобы окончательно проснуться, собрать сумку и одеться. В итоге перечисленные действия исполнялись впопыхах, на скорую руку и, разумеется, их результаты не страдали совершенством. А самое главное из них – окончательное прощание со сном – вовсе смогло осуществиться только по моему пришествию на службу, и то не сразу: зевал ещё долго, часа полтора.
«Взгляд, своим цветом более всего походящий на морскую воду, наточенная кромка лезвия, предзимние заморозки». И это всё – описание взгляда? У самого глаза соберутся в кучку, пока сообразишь, что имелось в виду сочинителем. А последнее двуруние? О чём расскажет оно?
«Полупросьба, полуприказ, требование не нарушать тишину, обращение к тому, от чьего лица ведётся повествование». Хм...Если отставить в сторону поэтику и романтику, всё сводится к очевидно-простому: заткнись. Видимо, слушатель уже настолько устал от разглагольствований певца, что желает только покоя. Но ведь от меня требуются красивые и по возможности близкие к первоначальному смыслу стихи, а не грубая проза (которая, как ни говори, а всё же больше соответствует жизни)... Ладно, буду «украшать».
«Заткнись», значит. Угу. Ага. Допустим, можно заменить это словом «замолчи». А как быть с просьбой-приказом? С одной стороны должно чувствоваться повеление, а с другой, как бы поточнее выразиться... Что обычно чувствуешь, когда просишь? Отчаяние. Ну да, конечно: если у вас всё уже есть, и просить не нужно. Просьба рождается от нехватки, а нехватка в свою очередь сопровождается недовольством, в крайних случаях перерастающим в самое настоящее отчаяние, уж в чём, в чём, а в этом вопросе я разбирался. Долго и нудно... Хорошо, оставим пока в покое последнюю строку в куплете и обратим взор на предпоследнюю.
Взор, да. Сине-зелёно-голубой, если верить переводу. Вместе получается «лазоревый». А что, вполне приемлемо: и поэтично, и понятно. Лазоревый взгляд... Нет, лазоревые глаза. Которые смотрят... волком? Отнюдь: сказано про что-то острое, наточенное. Лезвие. Глаза-ножи? Слишком просто звучит. Глаза-кинжалы? Уже лучше. Мечи? Точно! У меня же как раз получается окончание строки на «-чи»! Мечи лазоревых глаз. О, простите, забыл ещё одну подробность: «заморозки». То бишь, взгляд холодный. Замороженный. Ледяной? Всё складывается и совершенно чудно.
«Лазоревых глаз ледяные мечи» – чем не третья строка? И что же они делают, ожидая от находящегося рядом певца исполнения сокровенного желания «замолчать»? Не просят и не приказывают, а делают что-то другое, близкое, но стороннее... Может быть, заклинают?
Есть. Попал в цель.
«Лазоревых глаз ледяные мечи меня заклинают: „Молчи!“
Наверное, стоило сначала заглянуть в конец песни, чтобы сдуру не описать трагедию там, где имеется всего лишь милое объяснение в любви, но... Лениво мне. К тому же, вполуха послушав оригинал, не возьмусь утверждать, что в нём всё радужно и безоблачно: отдельные переливы мелодии очень даже тревожны.
Ну, теперь точно: всё! Устал. Хотя многие (если не подавляющее большинство) полагают работу ума делом простым и не требующим особых усилий, я почему-то после каждого стихоплётства сам себе напоминаю ситри [1]. Напоминаю после использования, разумеется, становясь таким же выжатым и жалким. Надо было сделать перерыв, ой надо было! Хоть ювеку [2] не думать о рифмах и поэтических красивостях... Впрочем, ещё не поздно: вроде в ближайшее время служба не собирается очнуться от забытья и заставить бросить все силы на её исполнение, так что...
– Тэйл, тут тебя хотят видеть.
Лицо Дариса, открывшего дверь и заглянувшего в мой кабинет, выглядело встревоженным и растерянным одновременно. Положим, второе качество было присуще старшему тоймену [3] от рождения, причём, присутствовало только в его внешности, а не во внутреннем отношении к миру, а вот первое, проявляющееся крайне редко, заставило напрячься и меня. Но можно было не тратить зря душевные силы: то, что случилось вдохом спустя, всё равно превзошло бы самые жуткие ожидания и любые фантазии.
Отодвинув Дариса, совершенно не сопротивляющегося напору, в сторону, в мою скромную обитель вошли четверо. Впереди – низкорослый, и видимо вследствие этого мнящий себя персоной, заслуживающей пристального внимания, живчик возраста, перевалившего за средний, но далёкого от преклонного. Коротко стриженые волосы с проседью, некогда, по всей видимости, чёрные. Такие же тёмные и масляно поблёскивающие глаза, круглые и маленькие. Умильная улыбка силится придать губам дружелюбное выражение, в короткопалых кистях – кожаная папка с медными уголками. Одет, как полагается в управах, приближённых ко двору: только тёмные тона и дорогие ткани. Строгий камзол, застёгнутый на все пуговицы, безукоризненно белое и кричаще скромное кружево воротника, штаны заправлены в мягкие голенища сапог. Не верхом приехал, а в карете, значит... Заказчик? Всё может быть.
Но продолжить осмотр не позволили. Живчик улыбнулся ещё шире и противнее, обращаясь ко мне:
– Вы здесь старший?
В какой-то мере, действительно, старший. Из тех троих, кто сегодня взял себя за шкирку и пришёл на службу. О, что это я до сих пор сижу в кресле? Невежливо. Встаю, коротко кланяясь:
– Да, пока нет ллавана [4], слежу за порядком в управе.
