Командор (СИ) - Киров Никита

Ильин важно кивнул.

Тот «шарф», можно сказать, спас много наших своим выстрелом. Ведь у пустынников на вооружении были ИГХО-54 — игниумный химический огнемёт, куда заливалась игниумная паста, смешанная с маслом.

Хуже оружия нет, даже танковый огнемёт не приносил такие мучения. Ведь такая паста намертво прилипала к любой поверхности и не гасла. Даже небольшое попадание пасты на кожу приносило тяжёлые увечья. В империи этот огнемёт запретили, но пустынникам на это плевать.

Но в этот раз оружие сыграло против них самих. Липкая горящая паста расплескалась вокруг, затормозив наступление. Вопли горящих смешались с криками тех, кого забрызгало пастой.

А танк проезжал дальше, скрываясь за дымом. На живые факелы он не обращал внимания.

— Он уже там, — я показал направление.

Пожалуй, только я один его и видел — по слабому синему свечению свечи духа в двигателе. Он за домами, объезжал препятствие и сгоревшие бронемашины, чтобы потом побыстрее добраться до укрытия и начать жечь. Он же не знает, что я вижу его положение.

— Откуда знаете? — спросил старшина, вглядываясь в дым и пыль. — Он может быть…

— Знаю, Ильин. Работаем.

Я посмотрел на памятник. Это Павел Громов, император, живший много лет назад. Пустынники рушили имперские памятники по всему городу, но этому просто отбили голову, потому что он слишком большой, и так просто его не сломать.

Бронзовому коню отбили голову за компанию.

Рёв танка стал громче, он поехал, покидая укрытие, а огонь со стороны врага стал интенсивнее. Под гусеницами рвались противопехотные мины, но он давил их без вреда для себя, перемалывая камень и тела собственных убитых ополченцев и солдат, лежащих на пути.

Он хотел побыстрее занять место за массивным постаментом, ведь там было спасение. А когда он сожжёт пулемётчиков и стрелков на крыше здания, то враг пойдёт всеми силами.

Кто-то из гвардейцев на крыше не выдержал, испугался и побежал, но его срубило очередью. Наш пулемёт продолжал стрелять в сторону угрозы. Было видно, как пули высекали искры из брони в клубах маскировочного дыма.

С крыши пальнули из гранатомёта, но мимо.

Пора! Силуэт начал продвигаться быстрее.

— Готовьтесь! — я махнул рукой.

— Пошли! — закричал сержант отделения, увидев мой знак. — Головы пригибайте! Пошли!

Отделение гранатомётчиков заняло новую позицию, где их не ждали, а танк, наконец, показался, на полной скорости пролетая мимо оставленного правого фланга. Башня на ходу разворачивалась в сторону пулемётной точки.

В него ударила одна граната, но только сорвала запасной трак с башни.

А я смотрел на памятник. Говорят, этот император был Небожителем. Но такого он точно не умел.

Я сконцентрировался на памятнике и начал давить.

В голове будто проворачивался раскалённый шар. Причём он казался мне не гладким, а ржавым, покрытым колючей проволокой. Боль нарастала, но я продолжал давить.

Не руками, только мыслью. Это никто не видел, для всех я будто наблюдал за боем. Никто не заметил, что я толкал землю в окопе перед собой. Но ладони чувствовали не грязь, а холодный металл.

— Не успели, мляха! — расстроенно проорал кто-то рядом со мной. — Спрятался. Сейчас пожгёт…

Танк скрылся за постаментом, поймав ещё одну гранату, но без вреда для себя. Пушка чуть поднялась. На дуле видны следы пасты, что горела до сих пор.

Бронзовый конь весил тонны три, не меньше. Всадник — примерно тонну. Я давил на задние ноги, туда, где крепления к постаменту уже ослабли от времени и обстрелов.

Чувствовал холодный металл, будто сжимал его пальцами. Чувствовал, как поддаётся старая бронза, как трещит камень постамента, как лопаются крепления…

Надавил… и две задние ноги коня подломились с протяжным скрежетом. Памятник качнулся назад, замер на мгновение, будто раздумывая, куда падать.

И начал заваливаться на танк. Медленно и неотвратимо.

Памятник императору, которого иногда называли «Палач» за его жажду мести, рухнул на танк, названный в его честь.

Удар был такой, что я даже почувствовал его через землю.

Тонны бронзы обрушились на башню и моторный отсек. Звон оглушил. Танк просел на катках, гусеницы вдавило в грязь. Башню, направленную было на здание, сбило в сторону и заклинило под весом памятника. Двигатель захлебнулся и заглох. Пушка опустилась вниз.

А шар у меня в голове будто пропал, когда я перестал прикладывать силу. Рану в боку защипало, но и только.

— Огонь! — услышал я команду сержанта.

Несколько новых гранат полетели вперёд, выпущенные из одноразовых гранатомётов с других позиций. Ветер развевал едкие дымные следы.

В этот раз стреляли лучше, ведь танк стоял на месте и не палил в ответ. А я смотрел на одного круглощёкого бойца с царапиной на подбородке. Это Батон, и на стрельбище он стрелял из гранатомёта лучше всех.

Снаряд ударился сбоку башни почти в основание, и я увидел искры.

А затем…

Сначала раздался глухой хлопок. Затем бабахнуло громче. Из приоткрытых люков танка и дула вырвалось жаркое пламя. Оранжевое, жадное, с густым чёрным дымом и вонью тухлого яйца.

Пробило огнемётный бак за бронёй… И жижа вспыхнула!

Броня тут же раскалилась, загорелось бревно сбоку. Внутри танка начали рваться патроны от пулемётов. Остатки краски на корпусе сгорали. Жар стоял такой, что я вспотел.

— Не стрелять! Не стрелять! — кричал кто-то из наших злым срывающимся голосом. — Пусть горят, суки!

Кто-то из экипажа попытался вылезти, но я увидел только силуэт в ярком пламени, который завалился на край люка и затих. Выжить в таком невозможно.

А силуэт свечи духа в двигателе будто стал ярче — я видел его сквозь раскалённую броню.

Дух предка был в ярости. Но от такого он защитить не смог.

— Быстрее! — заорал старшина, когда отделение возвращалось. — Занять позиции! Прикрыть их!

Бах!

Это рванул игниум в топливных баках. Взрыв был такой, что сломанный памятник сбросило вниз, в сторону отлетела целая бронеплита и обломки запасных траков.

— Горите, сухари ***! — кричали со стороны наших.

Взрыв огнемётного танка и пехотинца с ранцевым огнемётом среди строя подорвали уверенность пустынников. Мы вернули себе позиции и снова открыли огонь.

Наступали они уже не так отчаянно, неохотно, их гнали в бой.

— Всех представлю к наградам, — сказал я, когда бойцы вернулись.

Парни тяжело дышали, глаза дикие. Но всё же не испугались и сделали что нужно. Чтобы отомстить за наших, кто сгорел в окопах первой линии.

Но без памятника бы не удалось, танк бы успел сжечь магазин и всех, кто там был. Сила духа-Небожителя себя показала. Такое чувство, что когда дело касалось мести, он будто становился намного сильнее.

— Кто в памятник попал? — спросил Ильин. — Удачно вышло.

— Кеша, вроде, — бойцы задумались.

— Нет, я прямо в танк попал, — отозвался удивлённый десантник. — А так-то капитан удачно его выманил, а то танк этот вёрткий был, зараза такая…

Так и не поняли, почему рухнул памятник. Но все решили, что это из-за гранатомёта. И пусть лучше так всё и остаётся.

Это простая предосторожность. Ведь когда-то Небожители правили этой землёй. А новым правителям не нужны слухи, что кто-то из Небожителей вернулся. Особенно из-за слухов, что нами правит самозванец…

Враги хоть и потеряли уверенность, но окончательно отступать пока не собирались. Их было больше, и они раздобыли ещё бронетехнику. У пустынников с ней всегда было плохо, и они в основном полагались на пехотные части, но всё же сколько-то бронемашин в их армии было. И они активно использовали старую списанную технику, которой место в музее.

Уже стемнело, когда мы подорвали две БП-52. Одна пехотная бронемашина сунулась к окопам, и её подбили из гранатомёта, и ещё одна подорвалась на мине.

Но шум двигателей не стихал. Вот только эти танки я уже не видел — свечи духов ставили только в совсем старинные модели, а более новые машины делали уже без них, когда научились строить мощные двигатели.