Жрец двух богинь (СИ) - Горъ Василий

Коротенький кивок, в который он, по моим ощущениям, вложил фразу «делай то, что считаешь нужным, а я помогу» добавил мне решимости, и я отправилась в переднюю комнатку за чистым бельем и полотенцами. А когда вернулась, задвинула шторы, подошла к зеркалу, полюбовалась стремительно краснеющим отражением и потянула вверх сразу обе рубашки:

— Волосы все еще влажные. Я буду их сушить, а ты смотри на мою спину…

Не успела я договорить последнюю фразу, как кучер, скотина, щелкнул кнутом, лошади рванули с места, и мне пришлось хвататься за ближайшую подставку под светильник, чтобы не упасть. Стоило восстановить равновесие и взять с кресла полотенце, как правое переднее колесо въехало в какую-то ямку, и меня кинуло в угол. А еще через десяток ударов сердца очень неслабо приложило локтем о перегородку.

— Может, стоит перенести эту тренировку на другое время? — поинтересовался Лорак. — До дороги чуть менее сотни локтей по не очень ровному лугу. Потом обочина, колея…

«Пойдешь на поводу у своих принципов, сомнений и страхов — не успеет…» — мысленно напомнила себе я, закусила губу, развернулась на месте, подошла к дивану и села. Так, чтобы оказаться напротив своего Защитника. Смотреть ему в глаза не рискнула. Зато нашла силы пошутить:

— Будем считать эти неровности очередным намеком свыше. Так что смотри, куда вздумается, а я буду привыкать.

Он услышал куда больше, чем я надеялась. Или проявил врожденный такт. В общем, сделал вид, что любуется… пальцами ног. Благо обувь я сняла еще в передней комнатке и вернулась обратно босиком.

Несмотря на такое щадящее «вступление», первые пару рисок я все равно сгорала от стеснения, прятала взгляд за ресницами и выискивала в глазах Бергена хоть какие-то следы похоти, презрения или насмешки. А когда поняла, что ничего подобного в его мыслях и желаниях нет, настолько расслабилась, что сподобилась задать ему личный вопрос:

— Кстати, а как называется знак, который изображен у тебя на груди?

Защитник пожал плечами:

— Понятия не имею. У других Защитников такого нет. А Амата его никак не называла.

— Значит, ты особенный? — ехидно поинтересовалась я.

— Наверное… — согласился он и «отомстил». Куда тоньше, чем я могла предполагать — едва заметно раскрыв ладони и изобразив даже не улыбку, а намек на возможность ее появления.

«Ну да, обычного мужчину я бы о таком не попросила…» — мысленно хохотнула я и продолжила в том же духе: — А еще ты очень-очень добрый! Вон, помог Эрреку полюбоваться водной гладью. Причем совершенно бескорыстно!

Жрец пожал плечами, мол, что есть, то есть. А я, почувствовав, что румянец с лица и шеи почти сошел, заставила себя сделать еще один шаг к поставленной цели — повесила полотенце на подлокотник, собрала волосы в хвост, перетянула их предусмотрительно захваченной с собой ленточкой и положила обе руки на спинку дивана.

Ну да, покраснела опять. Но так, терпимо. Поэтому вытянула и скрестила ноги, задумчиво пошевелила пальцами и решила, что способна на большее. В смысле, не только сидеть перед своим Защитником с голой грудью и не обмирать от ужаса, но и о чем-нибудь говорить:

— Кстати, о доброте: а ты не покажешь мне этот мааль еще раз? А то я его толком не рассмотрела.

— Прямо сейчас?

— Если не сложно!

— Покажу… — без всякого жеманства сказал он, обнажился до пояса и развернул плечи.

Я прикипела взглядом к знаку на его груди и восхищенно охнула: цветок был нарисован с таким мастерством, что казался настоящим! Каждый лепесток, начиная с центральных, темно-красных, и заканчивая внешними, белыми, был разным. Причем не только по форме и размеру — один из нежно-розовых едва заметно скручивался в спираль, два чуть более темных слиплись кончиками, лепесток, тянущийся точно вверх, загибался под собственной тяжестью и так далее. Хищные лианы отличались друг от друга еще сильнее — внешние казались заметно толще, пугали грубостью коры и какой-то недоброй изломанностью изгибов. Внутренние были тоньше и светлее, зато переплетались, свивались кольцами и сцеплялись усиками без какого-либо порядка. Ну, а шипы, хоть и походили один на другой, как капельки росы, ужасали наполненностью Изначальной Тьмой.

Засмотревшись на тени, придававшие этому чуду объем и глубину, я в какой-то момент вдруг словно опьянела и захотела почувствовать аромат цветка, вытатуированного на коже. Но стоило мне съехать на край дивана и податься вперед, как лепестки мааля встревоженно затрепетали, а хищные лианы грозно повели усиками, прицелились заострившимися шипами и чуть-чуть сжали кольца, словно готовясь к броску!

Я застыла, боясь пошевелиться, а через несколько мгновений, когда поняла, что лианы не увидели во мне угрозу и расслабились, плавненько отодвинулась обратно, зябко поежилась и… внезапно поняла, что озвучиваю свои ощущения:

— Лорак, этот знак живой! Когда я к нему потянулась, он приготовился уколоть меня шипами…

Последнее предложение я договаривала почти неслышно, так как чувствовала себя полной дурой. А Берген даже не улыбнулся — ласково накрыл ладонью мааль, несколько мгновений невидящим взглядом смотрел в потолок, а затем виновато улыбнулся:

— Прости! Теперь он знает, что ты своя, и больше не будет…

Глава 6

Глава 6. Лорак Берген.

8 день месяца Великой Суши.

Постоялый двор «Потерянная подкова», на который мы въехали через мерное кольцо после заката, понравился Лауде еще меньше, чем «Нергова пасть». И неудивительно — если в «Пасти» поддерживали чистоту и порядок, то в «Подкову» не хотелось заходить даже мне, видевшему всякое. Естественно, ужинать в грязи принцесса не захотела. И запретила приносить ей хоть что-либо из блюд или напитков, купленных в этом заведении. А вот от возможности нормально помыться отказываться не стала. Правда, сделала это весьма своеобразно — самолично посетив помещение, которое лебезящий, постоянно кланяющийся и жутко потеющий толстячок по имени Нукс гордо назвал купальней, молча развернулась на месте, прошлась по всему первому этажу и назначила купальней спальню дочери хозяина этого заведения!

Следующие рисок десять мы с ней провели в карете, лениво перекидываясь ножами и болтая о всякой ерунде. А Далила и один из Безликих, приставленный к наперснице для внушительности, руководили подготовкой к нашему омовению. То есть, согнали в эту спальню половину местной прислуги, заставили вынести на улицу все, что там было, завесили окна плотными шторами, выдраили чан, в которой обычно грели воду, все ведра и так далее.

Результат их трудов мы смогли оценить лишь незадолго до полуночи. И восхитились — комната сияла чистотой, на пяти стульях, расставленных полукругом, стояли масляные светильники с начищенными стеклянными плафонами, вдоль стены выстроилось два с лишним десятка ведер с горячей и холодной водой, самый центр занимал здоровенный деревянный… хм… таз, явно позаимствованный у кожемяк, а на придвинутом к стене столе было разложено все то, что, по мнению наперсницы принцессы, могло понадобиться ее госпоже.

Оглядев все это великолепие, Лауда вытащила из поясного кошеля золотую корону и крошечные сережки, подбросила их на ладони и выглянула в коридор. Монету вручила Безликому, а украшения главной исполнительнице ее воли, затем вернулась обратно, закрыла дверь и быстренько разделась.

Да, зарделась, но не так густо, как раньше, забралась в таз и попросила ей полить! Не понижая голоса, чтобы ее услышали снаружи. Я повиновался, но не словам, а взгляду: потрогал воду в ближайшем ведре, добавил немного холодненькой, повернулся к принцессе и мысленно усмехнулся — она стояла ко мне спиной, сведя плечи и пугая цветом шеи и ушей.

— Волосы мочить? — поинтересовался я. Тоже в полный голос.

— Конечно! — ответила она, быстренько повытаскивала шпильки, удерживающие пряди в не особенно замороченной, но на удивление ладной прическе и, не оглядываясь, протянула их мне.

Я их забрал, положил на ближайший стул, затем тоненькой струйкой вылил на ее макушку ведро теплой воды и отвернулся.