Никто мне возразить не посмел. Милютин одобрительно закивал. И добавил.
— Эти ковры, с ними настоящее сумасшествие творится. Все хотят. Кто-то озолотился. Говорят, что их в Париже скоро начнут продавать.
Генералы завистливо вздохнули, не скрывая своих чувств. Этот Скобелев! Все для него! И слава, и богатство!
— Кто будет бурчать и строить недовольные мины, того в трактир Тестова не позову! — предупредил я, рассердившись.
О, банкет у Тестова — это что-то с чем-то. Полный разрыв шаблона. Легче представить царя в Ля Тур Д’Аржан в Париже, обедающим с дядюшкой Вилли, германским императором Вильгельмом I, чем в трактире, пусть и знаменитым на всю Россию.
А что я? Ну, грешен. Была мысль о банкете в Кремле, но потом вспомнил… Ну как не посетить ресторанное заведение, воспетое самим дядей Гиляем⁈ Хоть Владимир Алексеевич Гиляровский еще не сделал себе имя в русской журналистике, но я-то его читал. И слюну ронял от описаний блюд, которые подавал Тестов. В смысле подает. Сейчас.
После того как Скобелев подъехал к трибуне и отрапортовал, вручил ему орден Святого Георгия 2-й степени, затылком чуя ненавидящие взгляды устремленные на победителя Ахал-текинского оазиса. Потом наградил остальных участников его отряда, и церемония была завершена.
Дав публике немного времени разойтись, большой группой двинулись в открытых колясках к белому двухэтажному дому купца Патрикеева на углу Воскресенской и Театральной площадей (туда, где в будущем появится вторая очередь гостиницы Москва). Ехать вроде всего ничего, но мне чуть душу не вытрясли на булыжной мостовой.
За эту пытку был вознагражден обильным застольем в трактире.
На первом этаже стояло больше ста столов, и еще хватило места для оркестриона — огромного сооружения для механического воспроизведения музыки. Здесь разместились обер- и штаб-офицеры из скобелевского отряда, придворные и московские чиновники высокого ранга. Мы же в тесной генеральской компании отправились на второй этаж. Он был оформлен в стиле терема, что создавало самобытную русскую атмосферу, как и положено трактиру.
Я с сыновьями, Милютиным и Скобелевым уселись за отдельный стол.
И началось…
Половые (не официанты!) в белых рубахах, перехваченных тонким малиновым поясом, таскали и таскали одно блюдо за другим.
Только русская кухня! Никаких соусов и разных там бланманже! Белорыбица и икра разная в серебряных жбанах, зернистая и ачуевская, паюсная. Янтарный балык кучугурский и лососина питерская. Буженина, белая как снег телятина и тончайшие ломтики провесного окорока. Под английскую горькую, ледяную смирновку или фирменную рябиновую от Шустова, рецепт которой — великая тайна, жареные мозги и почки на черном хлебе и непременно черное масло из костного мозга. Расстегаи — крошечные или размером с большую тарелку, украшенные ломтиком осетрины и куском налимьей печенки…
Этому выдающемуся пирогу, нарезавшемуся тонкими ломтиками-секторами от центра к толстому румяному краю, аккомпанировал раковый суп, да столь виртуозно, что язык проглотишь. Можно было и побаловать себя и другой комбинацией — ботвиньей, затертой сухим балыком, или селянкой со стердлядкой на сковородке, заев это роскошеством смачным кусом байдаковского пирога — кулебяки с начинкой в двенадцать ярусов, куда запихнули все, что душа может только пожелать.
— Человек! — рыкнул половому дрожащий от нетерпения сын Алексей. — Тащи нам скорее поросенка по-расплюевски.
— Сей момент, Ваше Высочество!
— Папа, скажу тебе по секрету, — доверительно склонился ко мне Лешка. — Этого поросеночка с кашей мы с братьями всегда заказываем, когда оказываемся в Москве.
— Чем же он так приглянулся?
— Ооо! Амброзия, а не мясо. Поросят своих Тестов особым образом выкармливает. Держит их в люльках, чтобы хрюндель с жирка не сбрыкнул. А когда запекает, водочкой кожицу непременно смажет, чтоб хрустела.
Алексей мечтательно закатил глаза и втянул ноздрями дразнящие ароматы.
Тосты лились рекой, сталкивались со звоном искристые бокалы и запотевшие рюмки. Лица раскраснелись и приобрели то чудное выражение довольства, которое никакому французу с его искусством жить и не снилось. Помрет петух галльский от такого застолья, не дано ему подняться до наших высот чревоугодия!
Я поглядывал на Скобелева. И к своему удивлению, отметил, что прославленный Белый генерал в столь блестящем обществе тушевался, чувствуя себя неуютно, неуверенно, будто пытался стать незаметным. Даже знаменитые еще щекобарды как-то поникли. Ему и приятно было мое внимание, близость к сильным мира сего, и претили неискренние комплименты сотрапезников, и… Тень печали временами омрачила его лицо, и я знал, в чем причина. Он совсем недавно, меньше года назад, стал круглым сиротой. Сперва ушел отец, боевой генерал, а следом и мать, погибшая в Болгарии совершенно ужасным образом. Ее зарубил во время разбойного нападения бывший скобелевский ординарец. Дикая непонятная история.
— Сочувствую твоему горю, Михаил Дмитриевич.
— Благодарю, Государь, — Скобелев потянулся за шампанским.
— А ну бокал поставь! — рявкнул на него. — Тебе что врачи сказали? Здоровье ни к черту, а все туда же, за шипучкой. Ты мне эти штучки брось! Береги себя, ты нужен России.
— Так уж и нужен? — скривился генерал.
— Нужен, да еще как!
— Лубочный генерал, — грустно и тихо прозвучал ответ. — Я сколько раз криком кричал: нас ждет война с Германией! Меня кто услышал? Снова, говорят, лезем в десны целоваться с немцем да австрийцем.
Он намекал о ведущихся переговорах с Берлином о возобновлении Тройственного союза. Скобелев с момента Берлинского конгресса люто ненавидел Бисмарка и подозревал германскую нацию в подготовке к агрессии. До азиатской кампании ездил на маневры по приглашению прусского двора, вынес оттуда самые неприятные впечатления. И пресса немецкая своими антирусскими выпадами сподвигла его на глубокий скепсис в отношении любви и дружбы с Берлином.
— Мы в полшажочке от заключения нового договора союза трех императоров, — возразил сидевший рядом со мной Милютин. — Ты, ваше высокопревосходительство, в туркменских песках отстал от жизни. Нам дружба с Веной и Берлином нужна сейчас как воздух. Не только потому, что с внутренней крамолой еще не расправились. Но и потому, что Турция вот-вот развалится, и мы должны быть готовы.
— Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличены, — почти дословно процитировал я Марк Твена. Меня не поняли, недоуменно переглянулись. Пришлось пояснить: — Шучу я. Намекаю, что вы оба сильно переоцениваете опасность текущего момента. Германия на нас в ближайшие десятилетия не нападет. Конечно, порох следует держать сухим и западную границу всемерно укреплять. Но пока Бисмарк у власти, Берлин связан в своем «дранг-нах-остен». Он глубоко убежден, что огромные русские пространства и выдающееся терпение русского солдата — это то, что способно переварить померанского гренадера без остатка.
— Но славяне! — взвился Скобелев. — Мы так и подарим цесарцам балканских братьев? Они же никогда не угомонятся.
— Турцию ждет в самом ближайшем будущем полный распад, и проблема Балкан может вызвать европейскую войну, — поддержал его Милютин, хоть и в другом ключе. — Я потому и хочу заранее договориться, чтобы Вена и Берлин поддержали мой проект Балканской конфедерации, которая возникнет на месте бывших европейских владений Османской империи.
Я отложил в сторону вилку и осуждающе посмотрел на военного министра.
— Я читал твой доклад, Дмитрий Алексеевич. И скажу без обиняков: ты исходишь из ложной посылки и готов на опасные уступки.
Милютин обиженно тряхнул бакенбардами.
— В чем же я так не прав?
— Ты, граф, не спеши обижаться. Лучше послушай. Балканы бурлят и еще не раз дадут нам прикурить. Сперва полыхнет в Боснии и Герцеговине, оккупированной австрийцами в соответствии с позорными решениями Берлинского конгресса. Следом придет черед Фракии, которая не оставила надежды воссоединиться с Болгарией. Иными словами, на Балканах будет жарко. Но до распада Османской империи еще очень далеко. Ее спасут те же австрийцы, завалив кредитами. Это первое.
