Сейчас именно так и чувствовал себя Кентаро… как тот бедный безумец.
Многоголовый ворвался в его разум. Говорили сейчас три, четыре, пять голосов одновременно. Они были едиными и разными, а Дух чувствовал, что чем дольше они останутся с ним, тем больше он потеряет самого себя.
И в конце не останется ничего.
«Это о тебе она говорила, тебя она ждала».
«Наша хозяйка, Госпожа Тишина».
«Алая Дама хочет крови».
«Но только у нас есть власть дать ей кровь… или оставить ее себе».
«Чего?»
«Чего?»
«Чего ты хочешь?»
– Господин Конэко, – прошипел Дух. – Я прибыл, чтобы спасти мальчика.
Смех, смех из многих глоток.
«Спасти, спасти, спасти?!»
«Это не ему требуется спасение, а нам!»
«Не ему, а нам!»
«Не ему! А всему Ниппону!»
– Хватит!
«Останься!»
– Нет!
«Останься с нами! Стань вечным!»
«Стань!»
«Стань!»
«Одним из нас!»
Кентаро ударил.
Светящийся силуэт разлетелся с криком, а Дух оттолкнулся ногами от земли, бросился вперед. Ударил раз, другой, наконец достиг Многоголового.
Достиг – на длину меча. Вложил в удар всю свою силу.
Что-то заскрежетало, издав звук, похожий на его кёкэцу-сёгэ. Алый Клинок остановился, ударившись о барьер.
Щит! Это был напоминающий соломенную шляпу щит – составленный из нескольких десятков стальных, идеально подходящих друг к другу элементов, закрепленный на предплечье чудовища, он развернулся подобно женскому вееру и заблокировал удар.
Кентаро слышал о таких приспособлениях. Их, как и кёкэцу-сёгэ, должны были делать только для Духов, приспосабливая под стиль боя и особенности каждого бойца. Если у Многоголового было такое снаряжение, то это могло значить, что либо сам он был Духом… либо одного Духа уже убил.
Он почти услышал смех в собственной голове.
«Да, о да, воин! Не ты один знаешь тайны боя, не ты один знаешь, как убивать и как избегать потери собственной жизни!»
«Но это не важно».
«Мы должны тебя остановить».
«Ты тот, кто погубит всех. Погубит весь Ниппон».
«В одной руке будешь держать судьбу ребенка, в другой судьбу Ниппона».
«Тебе придется выбирать».
«И ты выберешь неправильно!»
Светящиеся лица сейчас несколько побледнели… и начали изменять свою форму. Многоголовый раздувался от гордости, демонстрируя свое преимущество, а души, что были его спутниками, стали еще более деформированными, еще более чудовищными. У одних рты растягивались в призрачных улыбках, открывая громадные зубы; другие же скорчились, отрастили маленькие ручки и ножки, поползли по камням.
Светящиеся деформированные младенцы с трудом, но двигались к Кентаро.
Дух избежал удара острием нагинаты, отскочил.
«Твоя душа принадлежит мне! – кричал в его мыслях Многоголовый. – Так мы собираем долги, мы, жители укрытой крепости! Так мы чтим забытых и заброшенных, так спасаем тех, кто не может рассчитывать на спасение!»
Светящиеся младенцы жутко и зловеще захихикали.
Кентаро потянулся за божественной сакурой, схватил последнюю горсть, швырнул ее в противников… Лепестки мгновенно почернели, не родив ни искры света.
«О нет, Дух. Сила ками здесь уже не работает».
Алый Клинок горел в его руках жаждой крови. Кентаро ударил. Рубанул одного младенца, разрубил светящуюся голову. Сокращал дистанцию между собой и противником, чувствуя на щиколотках и плечах жадные зубы призраков.
«Они голодны, Дух! Хотят есть!»
– Я дам им поесть! – злобно прошипел в ответ Кентаро.
Он нырнул под удар нагинаты, провел собственный. Красный клинок рассек воздух. Затрещал механизм складного щита. Многоголовый бешено взвыл от боли. Катана отсекла руку с полураскрытым щитом чуть выше локтя. Клинок потянул за собой капли алого. Кентаро развернулся, на лету поймал отрубленную конечность, отскочил от падающего на колени противника.
«Нет!» – в унисон закричали мысли многих разумов.
– Да, – ответил Дух.
Кровь хлестала из обрубка, когда Многоголовый рухнул на колени, отчаянно опираясь на нагинату. Светящиеся призраки уже ползли, уже ползли к нему, чувствуя слабость и страх. Зубы вонзились в щиколотку, оторвали кусок мышцы с бедра. Младенцы взобрались выше, к груди, летающие головы уже пожирали горб чудовища.
«Нет».
Кентаро отступил еще дальше, все еще сжимая в руках отрубленную конечность.
«Месть! Отмщение!» – уже в агонии заревел Многоголовый.
– Милость. Справедливость, – шепнул в ответ Дух, покидая пир призраков.
* * *
Он сидел у самого выхода из пещеры и пробовал отдохнуть. Только лишь пробовал, потому что в окружении очередных оскверненных алтарей чувствовал себя загнанным.
Да, он победил Многоголового.
Убил противника, который буквально был не от мира сего. И все же Кентаро не чувствовал себя победителем. Ведь Многоголовый был просто еще одним обиженным существом, отвергнутым только из-за своей непохожести, уродливости. То, чего он не нашел в мире людей, нашел в мире богов, демонов и духов. Магия стала протезом, который заменил все, чего тот никогда не мог бы иметь в действительности.
Кентаро еще раз взглянул на лежащую рядом отрубленную изогнутую руку чудовища.
Чудовища? Нет! Человека!
Он уселся поближе к ней и осторожно стащил с нее механизм раздвижного щита. Потом долго пытался закрепить его на своем левом предплечье. Когда это наконец удалось, Дух даже поразился – насколько оказалось просто.
Механизм так точно соединился с его кёкэцу-сёгэ, словно оба предмета вышли из-под руки одного и того же ремесленника. Может ли такое быть, чтобы два инструмента, добытые в настолько далеких друг от друга частях страны, создал один и тот же мастер?
Он взмахнул левой рукой. Щит раскрылся с громким треском. Если бы он присел, то мог бы скрыться за ним практически полностью. И даже стоя получал преимущество над любым неприятелем. Опасней любой атаки оказывалась возможность эффективной обороны.
Он взглянул вдаль, пытаясь взглядом пробить завесу дождя. Где-то там, уже недалеко, была деревенька Симокаге. И где-то там, буквально в паре ри отсюда, находился и господин Конэко. И проклятая красная ведьма, и самый опасный враг – Госпожа Тишина.
Дух еще раз испробовал механизм щита. Надеялся, что сталь выдержит удары ножей. Спустился вниз, ступая осторожно, чтоб не поскользнуться на скалах.
Деревенька была близко.
* * *
Кицунэ обещал себе, что, как только почувствует себя лучше, вернется к прежним обязанностям. Так и сделал.
Когда культя перестала донимать дергающей болью, а лихорадка – мучить его тело, шомиё приказал принести себе доспехи, а потом с небольшим отрядом выехал присмотреть за работами в поместье.
Его постоянно сопровождали его люди. Во-первых, потому, что Хаяи хотел показать всем – он вовсе не стал слабее, став калекой. Он все еще владел катаной, мог убить человека и одной рукой, а присутствие самураев, которым он отдавал приказы, лишь подтверждало это в глазах крестьян – Кицунэ Хаяи был по-прежнему грозным воином, и его следовало уважать!
Второй же повод вытекал из первого – шомиё все еще был слишком слаб, чтобы рисковать ездить в одиночку. Если бы что-то с ним случилось, то лучше иметь рядом верного подчиненного, чем рассчитывать, что какой-то крестьянин будет приводить его в сознание.
Так что он присматривал за работами по восстановлению, иногда утешал несчастных жителей Дома Спокойствия, показывая свою культю. «Видите? – говорил он им. – Мы все понесли потери, но скоро вернется господин Конэко, и все наладится».
Дома и хижины понемногу отстраивались. Селяне выручали друг друга, опекали сирот, помогали соседям. Поместье было искалечено, но имело шансы выжить.
Гораздо хуже было с господином Фукуро.
Когда шомиё встал на ноги, Мэйко сразу дала ему понять, что на аудиенцию у их господина он рассчитывать не может. Не потому, что даймё гневался на своего слугу, вовсе нет! Даймё попросту… умирал!
