– А ещё в крупных городах орудовали кошевники, – продолжал рассказывать лектор. – В Минусинске уже в шесть-семь часов вечера люди накрепко запирали все дома, а по улицам свободно разъезжали кошевники, всегда готовые на кровавое дело. Выслеживали и гнались до самого дома. Хреново приходилось тому, кто не успел вскочить в ворота и скрыться. Делали и так: кошевник стучал и с невинным видом попросил показать «земскую фатеру» якобы для съёма или проверки, а когда хозяин выходил, его моментально бросали в кошеву. Гикнули – и пропал мужик, словно в воду канул.
– Да кто они такие?
– Так, Никита, называли извозчиков в Сибири, таксующих зимой на небольших санях – кошевках. Извоз часто был связан с криминалом, поэтому кошевниками вскоре стали называть банды грабителей в сибирских городах. Жертвами становились не только пассажиры, но случайные прохожие. Грабили и убивали, насиловали женщин. Тактика проста – классический наскок, быстро налетели и тут же исчезли. Нагоняли на санях попутный транспорт, сдергивая жертву арканом-маутом или захлестывая вокруг шеи длинную витую плеть. Полиция, конечно, гонялась за ними, но эти бандюки легко вступали в перестрелку и с ними, и даже с подразделениями жандармов. Чаще всего это были совсем молодые парни. В 1914 году в Иркутске судили банду кошевников, и все они оказались малолетками восемнадцати лет или чуть старше. Томские бандиты особым форсом считали езду на кошевке зеленого цвета. Вскоре эта мода распространилась среди кошевников по всему Енисею и Оби. Зеленая кошевка, словно пиратский флаг в Атлантике, держала в страхе путешествующих по Сибири. Помните, мужики, фильм «Зеленый фургон»? Один мой приятель утверждает, что это была ассоциация с сибирскими транспортными реалиями.
– У нашего Бекетова илимка как раз зелёная, – хихикнул Новиков.
– Настоящий Дикий Запад, Брет Гард и Луис Ламур! Эти истории о кошевниках дадут сто очков вперёд американским вестернам, – невольно восхитился я.
– Если не круче будут. Дочь показывала вырезку из дореволюционного «Восточного обозрения» 1905 года, редактор которого писал как-то так: «Я ходил с револьвером и испанской перчаткой в карманах. Как-то вечером на Луговой улице, недалеко от полицейского управления, два молодца подошли ко мне и попросили закурить. Я был настороже и дал одному в зубы испанской перчаткой, другого ударил по голове револьвером и бросился бежать. Благополучно добежал до части. После меня эти двое стали грабить женщину и были задержаны. Другой раз я ехал в санях, и над головами, моей и кучера, пролетел аркан, неудачно брошенный на нас из встречной кошевки. Я выстрелил вслед кошевке». Так что давайте, товарищ Бекетов, пишите сибирский вестерн.
– Обязательно! – взял я под несуществующий козырёк, приложив к лысине ладонь. – Вот только текущий ужастик закончу. А ещё хорошо бы просто выжить.
Нет худа без добра. Возюкаясь на раскисшем песчаном берегу с непослушными тентами, мы нашли среднего размера тайменя, выброшенного потоком на берег. Скорей всего, рыбину оглушило упавшим в воду деревом и вынесло на песок.
– О, это вовремя! Быстренько пожарим! Хороший знак, пацаны, небеса велят подкрепиться и стартовать, – решил Ильяс, и мы с этим выводом согласились. Перспектива застрять тут на неопределённый срок не радовала.
Через пару часов лодки были сброшены в воду, а экипажи в оранжевых спасжилетах, укрывшись под тентами, были готовы к движению. Почти укрывшись, мой тент проверки серьёзным испытанием, похоже, не выдерживал. Экипажу илимки опять было велено идти первым, и поэтому вперёдсмотрящий Гумоз, сидя на не закрытом тентом баке с выставленным вперёд шестом, вынужден был довольствоваться плащ-палаткой. Что поделать, правила предупреждения столкновений судов гласят: «Каждое судно должно постоянно вести надлежащее визуальное и слуховое наблюдение, так же как и наблюдение с помощью всех имеющихся средств, применительно к преобладающим обстоятельствам и условиям, с тем, чтобы полностью оценить ситуацию и опасность столкновения».
Вообще-то, нехорошо получилось с отъездом. Незваные гости хищнически уничтожили практически все съестные припасы, найденные в избе охотника из Туры, по большей части спалили заготовленные им дрова, а вдобавок подрезали одну плащ-палатку. Однако другого выхода не было. На столе осталась придавленная чайником записка с полной информацией о случившемся, где были указаны контакты и декларирована готовность возместить убытки сполна. А ещё я оставил два десятка патронов.
К моменту старта Батоби немного успокоилась.
Первый километр я прошёл нервно, а затем приспособился. Поднявшаяся вода сберегала винты, риск погнуть лопасти на камнях снизился. По пути не оказалось сложных перекатов и завалов, а ближе к устью Батоби всё больше и больше расширялась. Упавшие деревья река безжалостно отбрасывала на берега. Наконец за последним поворотом показалась Таймура, я, воспрянув, радостно направил илимку в левый рукав и без проблем выкатился на родную, можно сказать, речку. Ну, это же совсем другое дело! Можно сказать, что теперь мы почти дома. Однако время, проведённое в осторожном движении под всё ещё не прекращающемся дождём, было потеряно, светлого времени суток оставалось совсем мало.
Экспедиция вышла на участок верховий Таймуры, восточней районов, где кто-либо из нас бывал. Именно в эту сторону ушёл на своей долблёной лодке Пётр Полигус, после чего никто в посёлке его не видел. Судя по карте в навигаторе, до моего любимого рыбацкого места было километров пятнадцать, их прошли достаточно быстро. Я уже привычно двигался впереди. Вдобавок к уже определённым до этого элементам рациональности выяснилось, что винт подвесного мотора «Оби» висит чуть ниже, чем на илимке, Сарсембаеву проще влететь на отмель и погнуть лопасти. Мало того, простым перемещением вдоль корпуса в сторону носа, где расположился Сомов, я всегда мог немного приподнять корму в момент сложного прохождения. На короткой «обушке» такой фокус невозможен.
К тайменному месту группа подошла в 17:45. Время было зафиксировано с точностью до минуты, так как именно здесь экспедицию поджидало первое серьёзное водное препятствие. Огромная ель, неведомо где свалившаяся с берегового откоса, волей течения застряла в камнях, перекрыв судовой ход так, что пройти на лодках было невозможно. Каменистый участок слева и в спокойную воду несудоходен из-за камней, справа же глубоким языком в берег вдавался мелкий травянистый залив, который так любят щуки.
Я выбрался на большие камни, с которых ловил рыбу после памятной встречи с эвенком, почти сразу ко мне присоединился Гумоз. Вдвоём честно попытались лагами освободить комель ствола с тяжёлыми ветвями – бесполезно. Какое-то время Ильяс вяло спорил с Новиковым относительно возможности сдёрнуть дальний конец ствола лодкой. Наконец они решили попробовать и быстро выяснили, что скорей вырвут на «Оби» транец, чем оттянут проклятую лесину в сторону.
– Придётся доставать бензопилу, – решил Сарсембаев. Мужики полезли в кокпит «обушки», а мы с Мишкой, ковырнув комель ещё пару раз, на том и успокоились, предпочитая смотреть на слаженную работу других.
– Кстати! Никита, ты, помнится, интересовался, каким образом твари переправляются на другой берег реки! Вот тебе хороший пример переправы, – молвил Сомов, откладывая шест и отряхивая руки.
Я присмотрелся.
– Да, здесь действительно можно перемахнуть. Только это казус. Они что, по-твоему, каждый раз такого ливня ждут? Ну-ну.
– Может, специально сбрасывают? – задумчиво предположил напарник. – А что, загонят пинками такую жабищу, та и роет вокруг корней. К слову, жаба и самостоятельно переплыть может. Хоть через Енисей. Не, это полная хрень, дурная работа на низкую вероятность. Достаточно высокие деревья растут далеко не возле каждого удобного участка реки, да и сколько же их придётся свалить, пока хоть один ствол зацепится.
– А на Нижней Тунгуске как, прикинь? – откликнулся я. – Это какое же дерево понадобится найти для переправы? Разве что секвойю притащить из Америки.
