Едва успел натянуть брюки и взялся за ботинки, как услышал за тонкой дверцей голоса.
— Японец, что ли? — спросил Харьковский
— Так и есть. «Сиракумо», — ответил боцману сигнальщик.
Сам не знаю, с какого перепуга, но я бросил ботинок и в одних носках выскочил в кокпит. В нашу сторону и впрямь шёл японский миноносец. Да так бодро, что нёс на носу солидный бурун. И уже совсем скоро окажется рядом. Или скорее даже… Да он сейчас протаранит нас на хрен!
— Руби швартовы!
Выкрикнув команду, я единым махом взметнул тело, оказавшись на крыше каюты. Мгновение, и, ухватившись за штурвал, перевёл рычаг акселератора в крайнее верхнее положение. Котёл под парами, а потому вода за кормой разом забурлила, катер дёрнулся было, но тут же замер, удерживаемый натянувшимися швартовыми.
— Рубите, мать вашу! — взревел я.
Вообще-то, совершенно несправедливо. Не было у парней под рукой топоров. Но хорошо хоть, в карманах нашлись ножи. Дубовский усердно перепиливал верёвку на баке, Казарцев орудовал на корме, я же костерил себя последними словами. С одной стороны, натянутая верёвка подаётся куда легче, с другой, возможно быстрее было бы развязать её. Но что сделано, то сделано.
Наконец гальванёр справился, и нос начало активно отводить в сторону от причала. Когда же закончил сигнальщик, катер как норовистая лошадь рванулся в сторону, быстро набирая ход. Я переложил штурвал вправо, стремясь уйти на чистую воду и обрести манёвренность.
Самурай попытался всё же нас достать. Несущий на носу бурун миноносец начал поворачивать, словно хищник, стремясь ухватить свою добычу. Но уже стало очевидно, что мы разминёмся. Я хотел было показать противнику соответствующий жест, когда приметил, что японский командир активно жестикулирует и отдаёт какие-то там приказы на гортанном языке.
В смысле он так надрывается, что я прекрасно расслышал приказ открыть по нам огонь. Как и увидел то, что парочка ретивых комендоров активно разворачивает в нашу сторону пятидесятисемимиллиметровку. Заряд в её гранате никакой, и в стволе вполне может опять оказаться болванка, только нам-то от этого не легче. Тем более что к носовой трёхдюймовке на специальной площадке также бросилась прислуга.
Выстрелив в нейтральном порту раз, они уже не остановятся, а тогда нам форменный абзац. И ведь не промажут, дистанция меньше сотни метров и активно сокращается. Мало им досталось в прошлый раз, ну да мы сейчас добавим. Глядишь, в разум войдут.
— Твою мать! Снегирёв, штурвал!
Выкрикнув приказ, я обернулся к пулемёту, закреплённому на крыше каюты. Но не успел выдернуть стопор, чтобы снять оружие с походного положения, как рявкнула пятидесятисемимиллиметровка. Снаряд мгновенно ударил в борт на корме, оглушив нас своим разрывом. Осколки сыпанули как наружу, так и ворвались через пробоину в кокпит, частью поглощённые сиденьями. По ушам прилетело не столько от разрыва гранаты, сколько от самого выстрела, больно уж увесисто прошлась звуковая волна.
Я наконец выдернул стопор, благо оружие у нас всегда готово к бою, только и того, что взвести. Ухватил за рукояти и развернул пулемёт в сторону противника. Не скажу, что стал бы выжидать, пока японцы отстреляются по нам первыми. Однозначно постарался бы их опередить, да я и попытался, чего уж там, но самую малость не успел. Зато теперь у меня руки полностью развязаны. Максим затакал, пустив по палубе вражеского миноносца шквал свинца, выстукивающего металлическую дробь. Будь сердечники стальные, так ещё и искры высекли бы.
Человеческие фигурки падали, как скошенные, кто в воду, кто на палубу. Но большинство всё же успели укрыться за трубами, надстройками и минными аппаратами. Расчёт трёхдюймовки попытался-таки достать нас, но я срезал троих матросов одной длинной очередью. Не спасли ни щит, ни тумба, хотя и сомнительно, что свалил их наглухо. Да это и неважно.
М-да. Даже если и не хотел бы этого, в данный момент от меня ничего не зависело. Я слишком увлёкся расстрелом оборзевших самураев, чтобы контролировать действия своих подчинённых. А оказавшийся в кокпите Галанцев не сомневался ни мгновения. Минный машинист выдернул стопоры из метательного минного аппарата, развернул его и, придав нужный угол, выстрелил по японцам миной. Гулкий хлопок, быстро воспаряющее ввысь молочно-белое пороховое облако, вздрогнувший всем корпусом катер, и… На то, чтобы сигарообразный оперённый снаряд достиг цели, потребовалось долгих две-три секунды.
Я уже решил было, что вышел промах, или мина утонула, когда в середине борта «Сиракумо» взметнулся огромный фонтан. А нас обдало холодным водопадом. Ещё через несколько секунд, когда мы успели немного отдалиться, раздался оглушительный взрыв, миноносец разом заволокло непроницаемым белым облаком перегретого пара. Над нами с воем пронеслись крупные обломки, с громкими всплесками упавшие в воду. Под истошные крики моряков миноносец в считанные мгновения ушёл под воду. Рванули котлы, до которых добралась вода, иного объяснения у меня нет.
— Снегирёв, правь на выход! Полный ход! — выкрикнул я.
— Слушаюсь, — мгновенно отозвался тот.
Рулевой передал соответствующие распоряжения по телеграфу и, чуть довернув штурвал, повёл уже встающий на крыло катер на выход из гавани.
Родионов, наш второй кочегар, поспешил юркнуть в люк котельного отделения, помогать своему товарищу. Нам сейчас понадобится всё их мастерство, чтобы поддерживать максимально возможную скорость. Как я уже говорил, от опытных кочегаров порой зависит очень многое. И возможность держать длительное время быстрый ход в том числе. Это же паровик, а не ДВС. Увы.
Наш машинист Иванов выглянул наружу, встретился взглядом с боцманом, кивнул, мол, всё понял, и вновь скрылся в своём отсеке. Туда же юркнул и наш гальванёр Дубовский, активно осваивающий дополнительную специальность, чтобы подменять товарища во время длительных переходов. Без электрика я худо-бедно обойдусь, а вот без второго машиниста тяжко.
— Боцман, потери? — потребовал я.
— Так-то пока только у Казарцева осколком ногу оцарапало, — ответил тот, поведя взглядом по подчинённым, отрицательно мотающим головами.
— Ерунда, ваш бродь. Кошка сильнее царапает, — заверил сигнальщик.
— Что с повреждениями?
Харьковский указал на дыру в борту с неровными краями, выходящую в кокпит. Через неё-то и влетели осколки, доставшие сигнальщика.
— Пустяк, ваше благородие. Заделаем без труда.
— Займись немедля.
— Слушаюсь.
Я поёжился от холода и только сейчас вспомнил, что стою на стальной палубе в одних носках, брюках и нательной рубахе. Вообще-то, двадцать седьмое февраля на дворе, и пусть тут южные широты, плюс три по Цельсию комфортной температурой не назовёшь. Я поспешил юркнуть в свою каюту, тут же окунувшись в тепло и какой-никакой уют. К слову, надо будет придумать что-то с теплоизоляцией. А то с наступлением лета тут будет настоящая парилка. Не отказываться же от вывода дымовых труб за корму.
Быстро одевшись, я поспешил на палубу. И вовремя, потому что боцман как раз собирался меня вызывать. За пределами рейда обнаружился ещё один миноносец, который двигался нам на пересечку, и судя по суете на палубе, уже готовился открыть по нам огонь. А ведь мы всё ещё в территориальных водах Китая.
— Без понятия, Пётр Генрихович, как вы будете это улаживать, но видит бог, не я это начал, — пробубнил себе под нос, поминая консула в Чифу. И уже в голос: — Курс девяносто. Гриша, маневрируй. Сейчас они начнут садить по нам.
— Есть маневрировать.
— Только не урони нас, — счёл нужным предупредить я.
— Есть, — задорно отозвался рулевой.
Совсем не лишнее предупреждение. Катерок получился вёрткий, как волчок, на месте крутиться может, ну и разбросать нас на виражах к Бениной маме.
— Боевая тревога! Приготовиться к абордажу! Пошевеливайся, братцы!
Сам я поспешил обратно в каюту за винтовкой и дробовиком. Надел пояс с патронташем, подсумками с четырьмя гранатами и открытой кобурой, в которую сунул браунинг. Уже взялся за дверную ручку, когда рядом с характерным глухим и шелестящим звуком рванула первая граната. Запоздало долетел звук пушечного выстрела. Катер заложил вираж, и ударившие следом снаряды легли значительно в стороне.
