– Знаю, ты терпеть не можешь газеты, но эту обязан увидеть! – с ходу заявила она. – Первая полоса. Читай!
Заголовок был заключен в широкую рамку, так что главная новость сразу бросалась в глаза: «Сальвадор Браден найден мертвым».
Риз оторвался от газеты и посмотрел на Илайн.
– Ты же не думаешь, что я…
– Предложил его прикончить? Нет. Тебе бы не пришло в голову подставлять безлюдей. – Илайн тяжело выдохнула. – Брадена нашли на чердаке Ящерного дома. Понимаешь, что это значит?
Риз нервно сглотнул подступивший к горлу ком.
– Во всем снова обвинят безлюдей.
– Ты можешь хотя бы притвориться, что думаешь о человеческих жизнях? – пристыдила она и тут же продолжила: – Все посчитают смерть Брадена несчастным случаем. Сам понимаешь: таинственный безлюдь, доставленный издалека, неосторожное обращение с неопознанным экземпляром, – и, как итог, мучительная смерть в ловушке. Готовься, газетчики придут к тебе за комментарием. Но мы же понимаем, чьих это рук дело. – Она смерила его долгим пристальным взглядом, словно вынуждая признаться в том, чего он не совершал. – О чем ты договорился с Охо?
– Ты же знаешь. Десять летающих безлюдей за нашу безопасность.
– Нет, Ри. Охо не стали бы так рисковать из-за того, что можно купить за деньги. Куда ты, мать твою, вляпался?
Глава 33
Дом, который помнит
Флориана
Когда запах дыма добрался до второго этажа, было уже поздно. Спохватившись, Флори слетела по лестнице и ворвалась на кухню. Стоило отворить дверцу духового шкафа, как изнутри вместе с волной жара хлынул густой прогорклый чад. Ягодный пирог превратился в уголья. Столько стараний – и все напрасно, подумала она, доставая противень. Вторя ее невеселым мыслям, из глубины дома раздался трубный гул. А ведь безлюдь, почуявший дым, предупреждал их, но его ворчание они приняли за недовольство совсем по другой причине.
– Пирог цел? – спросил Дарт, появившись минутой позже.
– Опять я все из-за тебя спалила.
Флори махнула на него полотенцем, припомнив первое появление Дарта в их старом доме. Тогда, пробравшись через подвал, он отвлек ее разговором, а теперь ему даже говорить не пришлось. Объятий и поцелуев оказалось достаточно, чтобы она забыла обо всем.
– Не в пирогах счастье, – примирительно сказал Дарт, распахивая окно, чтобы гарь выветрилась быстрее.
Это не стоило волнений, если бы они не ждали гостей. Десерт должен был стать главным украшением стола, а в итоге украсил мусорное ведро, упав на дно с таким стуком, словно под тестом скрывалась начинка из камней.
Не успела Флори придумать, что делать с угощением, как дверной колокольчик задребезжал, извещая о прибытии гостя. Это был Рин – как самый организованный и пунктуальный человек, он пришел точно ко времени.
– У вас все в порядке? – спросил он, проходя на кухню и размахивая перед собой портфелем, чтобы разогнать клочья дыма.
– Вполне, – бодро ответил Дарт. – А у тебя? Выглядишь помятым.
Рин дернул плечами, словно принял сказанное за личное оскорбление. Его костюм, как обычно, оставался в идеальном состоянии, но лицо, прежде холеное, безукоризненно красивое, обзавелось следами недосыпа и осунулось.
– Господин Хоттон действует на всех как гидравлический пресс, – в свое оправдание сказал он. Флори удивилась, что Хоттон соизволил вернуться в город, и Рин пояснил: – Ему пришлось приехать, чтобы уладить дела. После смерти Брадена смелости в нем прибавилось, иначе бы так и продолжил прятаться в своем захолустье.
– У каждого уважающего себя богача должно быть тайное поместье, – поддел его Дарт с язвительной ухмылкой.
– Не тайное, а скорее хорошо охраняемое, – невозмутимо отразил Рин и вернулся к рассказу о том, как прошла его встреча с Хоттоном: – Вы бы слышали, как он орал на меня, узнав, что я отпустил Нила в столицу.
– Вообще-то, Риз увез его без твоего ведома, – справедливо подметил Дарт.
– Я не стал вовлекать в конфликт еще одного участника. Так или иначе с Хоттонами все кончено.
Он произнес это с твердой решимостью и внутренней уверенностью, исключающими любые сомнения. Так щелкают железные челюсти ножниц, разрезая нить. Теперь ничто не связывало его с семьей, частью которой он пытался стать, виясь и поддаваясь, словно нитка, метящая в игольное ушко.
Долгая пауза возникла сама собой. Прерывать ее было неловко, затягивать – еще хуже. Вовремя поняв это, Рин попытался отвлечься непринужденной болтовней и сказал, что не откажется от чашки чая. С недавних пор он мог спокойно пребывать в безлюде и не раздражать его своим присутствием.
Пока заваривался чай, Рин поделился последними новостями. Община обнищала и опустела после того, как бывшего главу объявили лжецом и преступником. Монке свидетельствовал, что их «наследничек» вовсе не Аластор Доу, и потребовал от городских властей, чтобы фанатиков прижали к ногтю. Вся ответственность за учиненные пожары легла на них.
Его рассказ прервал Дес. На сей раз пауза, повисшая в комнате, была тяжелой и угнетающей. Каждое слово казалось острым осколком, способным вскрыть раны, и пусть они были незримы – спрятанные под бинтами или похороненные глубоко в душе, – смотреть на него оказалось больно. Поняв, что именно он стал причиной всеобщего молчания, Десмонд тихо сказал:
– Не обращайте на меня внимания.
Сломанная рука в гипсе делала его медлительным и неповоротливым. Бережно придерживая ее, Дес занял место и, найдя удобное положение, замер, словно дожидаясь, когда боль немного утихнет. Поймав на себе сочувствующий взгляд Рина, сидящего напротив, он в своей привычной издевательской манере спросил:
– У нас тут сборище душевных калек, да?
– Вижу, ты идешь на поправку… Раз шутишь.
– Я всегда шучу. – Дес поднял чашку, точно хотел произнести тост, но потом обнаружил, что ему налили чай, и передумал. – Даже если мне хреново. Вот как сейчас.
– Ты молодчина, что выбрался из дома, – попытался подбодрить его Рин.
– Героически приполз во имя пирога.
Он изобразил на лице слабую улыбку, и от этого признаваться в том, что обещанный десерт сгорел до угольков, было вдвойне неловко.
– Ну и хорошо. Терпеть не могу сладкие пироги, – ответил он без намека на сарказм и спрятал лицо за чашкой.
И больше никто не возвращался к этой теме. Трагедия «Бродячих котов» осталась в том дне, когда на городском кладбище вырыли семь могил, и каждую из них окропили слезы безутешной Габриэль. Ее не пришлось долго искать. Новость о жуткой расправе над труппой бродячих артистов настигла ее в окрестностях Пьер-э-Металя, и она вернулась в город.
На другой день немногочисленная процессия, в которой провожающих было меньше, чем гробов, прошла через кладбищенские ворота, встречающие надписью «Зажги свечи по угасшим жизням» и провожающие напутствием «Оставь смерть мертвым и жизнь живым». И они следовали этой мудрости, обсуждая что угодно, только не гибель Чармэйн.
Дес рассказал, как отец приставил к нему обслугу, однако присутствие человека, готового выполнять за него любую бытовую мелочь, раздражало сильнее, чем необходимость держать вилку в левой руке. Жизнь в родительском доме давалась ему непросто, и все же перебираться обратно на чердак таверны он не спешил.
Выслушав его, Дарт снова завел разговор о чудодейственных снадобьях Бильяны, предлагая другу помощь. Бильяна не могла заставить его кости срастись в один миг, зато унять боль и ускорить восстановление было ей по силам. Но Дес не соглашался, считая, что излечиться быстро значит предать память о Чармэйн. Странная взаимосвязь прослеживалась в его словах и неосознанных жестах: когда кто-то пытался заговорить с ним о ней, он нервно перебирал в пальцах растрепанный край бинта, прижимал сломанную руку или невольно начинал баюкать ее, точно боль могла уснуть как младенец.
Вот и сейчас Дес, пребывая в глубокой задумчивости, медленно покачивался на стуле. Забинтованная рука покоилась на груди, отчетливо выделяясь на фоне кожаного жилета. Это навевало мысли о заброшенном саде с полуразрушенными скульптурами: светлый камень на темной земле, печать утраты и невысказанной скорби.
