— Предположим, вы увидите Анфису, — сказал он. — Потом увидите князя. Что дальше?
— Дальше станет ясно, существует ли вообще основание знакомить их ближе.
— А если основания нет?
— Я не стану создавать его из долга.
— И заплатите?
— Буду искать другой способ сохранить дом.
— Серебро не находится от хороших рассуждений.
— Мужья тоже.
Хлудов недовольно повёл плечом, однако спорить с последней фразой не стал.
— К Иллариону Петровичу просто так не ходят, — сказал он.
— Я и не собираюсь приходить к нему с предложением жениться на купеческой дочери.
— А с чем собираетесь?
Я посмотрел на лежавшие передо мной книги. Ответа ещё не было. У меня имелась типография без работников и заказов, американское прошлое, которого я не проживал, и сундук с вещами, оставшийся от человека, чьё тело мне досталось. Любой из этих предметов мог послужить поводом, если сначала понять, чем интересуется князь. Приходить без подготовки значило не проверить человека, а заранее предупредить его, что проверяют.
— Сначала узнаю о нём больше, — сказал я. — После найду причину для обычного разговора.
— С князьями обычных разговоров не бывает.
— Значит, придётся устроить необычный разговор так, чтобы он выглядел обычным.
Парамон Ильич посмотрел на меня, и на этот раз усмешку не скрыл.
— В Америке, должно быть, князей много.
— Ни одного настоящего. Поэтому ваши особенно любопытны.
— Илларион Петрович не любит, когда из него делают диковину.
— Уже одно полезное сведение.
Хлудов перестал улыбаться. Он понял, что, предупреждая меня, сам начал выдавать информацию, ради которой я задавал вопросы. Я не торопил его. Молчание в переговорах редко бывало пустым: человек либо принимал решение, либо готовил фразу, которой хотел скрыть уже принятое.
— Князь умён, — сказал он, наконец. — Книги любит. Говорит спокойно. Пустых людей не держит возле себя. Если обещал — делает.
— С купцами как разговаривает?
— Со мной говорит как с деловым человеком.
Ответ Хлудова прозвучал сухо, но именно поэтому весил больше похвалы. Парамон Ильич не нуждался в княжеской любезности и не стал бы благодарить за неё. Если Илларион умел видеть в купце не только деньги и происхождение, это стоило проверить.
— А Анфису Парамоновну он почти не знает, — повторил я.
— Почти. Не представлен.
— Следовательно, невозможность пока существует только в вашем представлении.
— Алексей Николаевич, вы не знаете нашего города.
— Это временный недостаток.
— И князя не знаете.
— Тоже временный.
Хлудов покачал головой.
— Самоуверенности у вас достаточно.
— Пока это единственное имущество, которое не заложено.
Он снова посмотрел на меня с тяжёлой усмешкой, которая появлялась у него против воли. Потом надел одну перчатку, тщательно расправил пальцы и взял вторую.
— До Покрова, — сказал он.
— Что до Покрова?
— Бумагам хода не дам, пока вижу, что вы не праздно говорите.
— Что вы сочтёте делом?
— В субботу поговорите с Анфисой. Потом узнаете о князе. Если будете только рассказывать, как ловко всё устроите, ждать не стану.
Условие было разумным и потому опасным. Хлудов оставлял за собой право определять, существует ли продвижение. Любая задержка могла показаться ему пустой речью, любое неудачное действие — доказательством, что третий путь был лишь способом удержать дом ещё несколько недель.
— А если Анфиса Парамоновна добровольно выйдет за Иллариона Петровича? — спросил я.
— После венчания верну заёмное письмо и освобожу закладную.
— Не после помолвки?
— Нет.
— Не после объявления?
— Нет.
— Только после венчания.
— Долг погашают делом, Алексей Николаевич, а не намерением.
Фраза была предназначена не только для брака. Парамон Ильич напоминал, что все мои вопросы, рассуждения и будущие проверки пока не стоили ни одного рубля. Он давал время, но не доверие.
— Хорошо, — сказал я. — До Покрова вы не начинаете взыскание, пока видите настоящее движение. В субботу я знакомлюсь с Анфисой Парамоновной. После этого собираю сведения об Илларионе Петровиче и решаю, стоит ли искать встречу.
— Не вы решаете за дочь.
— И не за князя. Я решаю только, стоит ли оставить их в одной комнате.
— А дальше?
— Дальше они обойдутся без нашего управления.
Хлудов затянул тесёмки на папке и поднялся. Я тоже встал. Кресло с облегчением перестало скрипеть.
— Вы странный человек, Алексей Николаевич.
— Сегодня мне это уже помогло получить срок до Покрова.
— Срок вы получили не за странность.
— Тогда надеюсь со временем выяснить, за что.
Он надел шляпу не сразу, сначала ещё раз посмотрел на меня. Я видел, что Парамон Ильич по-прежнему почти не верит в успех. Однако теперь его недоверие было направлено не на моё намерение отвечать по долгу, а на способ, который я выбрал. Это представляло собой небольшой, но вполне настоящий результат переговоров.
Я проводил его в переднюю. Нижний замок снова потребовал плеча и поднятой ручки. Хлудов стоял рядом, держал папку под мышкой и не предлагал помощи. Видимо, человек, взявшийся знакомить купеческую дочь с князем, должен был самостоятельно справляться хотя бы с собственной дверью.
На крыльце Парамон Ильич остановился.
— В субботу к пяти.
— Я помню.
— И князю прежде времени ничего не говорите.
— До знакомства с вашей дочерью я не стану говорить о ней даже с самим собой.
— Себе можете говорить что угодно. Другим — осторожнее.
Парамон Ильич поклонился и сошёл со ступеней. Я закрыл дверь, прижал её плечом и повернул ключ. За окном удалились тяжёлые шаги, затем скрипнула калитка. Я постоял у запертой двери, пока шаги Хлудова не стихли за калиткой, и вернулся в кабинет. Обе свечи ещё горели. Одна успела оплыть сильнее другой; на скатерть натекло немного воска, а над фитилём вырос чёрный нарост. Я снял его щипцами, погасил вторую свечу и сел за стол. Князь Илларион Петрович Неретинский оставался лучшим мужем для женщины, которой я не видел, и единственным человеком в этом городе, о котором мне требовалось узнать всё, не объясняя никому зачем.
На краю стола лежали дневниковые тетради Алексея. Я заметил их ещё в дороге, затем снова перебрал вечером, но до чтения не дошёл. Теперь они приобрели практическую ценность. Человек прожил в Америке около пяти лет, пересёк океан, вернулся в Россию и, возможно, оставил после себя не только каталог, одежду и несколько неразборчивых записей. Где-нибудь могли существовать деньги, доля в деле, имущество, долговое обязательство в его пользу или хотя бы знакомство с человеком, способным помочь. Тысяча восемьсот рублей заставляла с уважением относиться даже к маловероятным возможностям.
Я не стал начинать с самой ранней тетради. Детские годы, первые обиды и семейные воспоминания Алексея — если он вообще их записывал — не могли остановить Хлудова. Меня интересовали последние годы: чем этот человек владел, на что жил, кому платил и от кого ожидал денег. Я разложил тетради по датам, которые удалось разобрать на первых страницах, и выбрал одну из поздних. После этого открыл её примерно с середины, пропустив ещё несколько листов, и только тогда придвинул свечу.
Тетрадь когда-то намокла. Края страниц выгнулись, некоторые листы слиплись у корешка, а по нижней части бумаги проходили широкие разводы. На двух страницах чернила расплылись так, что строки превратились в бурые полосы. Вероятнее всего, вода попала в сундук во время морского перехода. Я попробовал разделить слипшиеся листы ногтем, почувствовал, как размокший край начал расслаиваться, и оставил их в покое. Даже полезный документ не становился полезнее после того, как его разрывали пополам.
Почерк оказался хуже состояния бумаги. Алексей писал быстро, наклонял строки вниз и сокращал слова так, словно рассчитывал читать их только сам. Основной текст шёл по-русски, но между русскими словами появлялись английские названия, отдельные французские обороты, цифры и пометки, не объяснённые нигде. В одном месте он дважды сослался на человека одной начальной буквой. В другом написал «как прежде», не сообщив, что именно происходило прежде. Для владельца дневника этого было достаточно. Для человека, получившего дневник без памяти владельца, каждая такая фраза превращалась в небольшое издевательство.
