Космос.Today II (СИ) - Капба Евгений Адгурович

Он даже не сказал «добро пожаловать» или что-то типа того.

— Вас понял, дэкурион Михайлов. Дайте нам пять минут на сборы, — откликнулся Багателия. А потом буркнул, уже повернувшись нам: — Слышали? Огнестрэльное нельзя! Форма одежды — свободная. И вот еще…

Он посмотрел сначала на меня и на Баруха — очень пристально, потом на Раису и Палыча — чуть менее пронзительно:

— Это корабль Третьей когорты, уахама? А у нас тут, как Палыч выразился, Четвертый интернационал… Хач, жид, полешук-бульбаш, баба и этот… Наследник Навуходоносора! Нэ теряйте бдительности, держитесь вместе, реагируйте рэзко, да? Вокруг, конечно, свои, но свои бывают разные… И если уж решите поучаствовать в этих их «досуговых мэроприятиях», то за честь экипажа стоять крэпко, ясно?

— Поня-а-а-атно, — протянула Раиса. — Нацики, что ли? Точно — огнестрел нельзя?

— Да ну, какие нацики, — откликнулся Палыч. — Так, любители русского духа и удали молодецкой… На вшивость наверняка проверять будут.

Знавал я таких любителей удали молодецкой в Гомеле. Собирались они чаще всего в скверике имени Громыко. Тусовались там с натуральными питбулями, и цветами шнурков на ботинках мерялись — так водится в их приличном обществе.

И с моей шевелюрой и дочерна загорелой в летнее время рожей самое то было отхватить проблем. Например, от тех, с белыми шнурками, потому что на цыгана похож, хоть глаза и голубые. Или от этих, с красными шнурками, потому что какого фига я фашистские значки ношу, хотя ассирийский крест на фоне книги — это религиозный символ и к политике отношения не имеет. Отхватывать и от тех, и от других было больно, но и отступать — никак нельзя, потому как ни одни, ни другие догнать и причинить добро зазорным не считали.

Признаться честно, «долбославы» из всех четырех когорт вызывали у меня самые противоречивые чувства. Да, я не мог их не уважать, потому что видел, как лихо они воюют. И Гайшун, мой сосед, показал себя не таким уж и кондовым дуболомом. Но все-таки это их берсеркерство, плохо скрываемая внутренняя готовность постоянно агрессировать и фиксация на внешности и происхождении меня сильно напрягали.

Может, будь я пшеничноволосым северянином с именем, которое кончалось бы на «-слав», или лысым москвичом с волевым подбородком — я бы к ним относился совершенно иначе, без предубеждения, но… Как говорил один высокоинтеллектуальный политический деятель, пришедший во власть из мира бокса, «они окрасили себя в цвета, в которые они себя окрасили». Это — их выбор. Насколько я знал — переводы между когортами редкостью не были, после учебки и первых пары месяцев службы легионеры вполне могли подать рапорт — и определиться с местом службы.

При этом стоило признать — наши «долбославы» по сравнению с теми персонажами, о которых говорил этот мыслитель, были просто образцом умеренности.

Я надел рефаимский комбез, наверх — свою кожанку, на пояс повесил ломик и аптечку, ну, и «Экспедицию» взял — интересно же поснимать! Кадуцей на куртке уже имелся, нашивки иммуна-парамедика — тоже. Форма одежды, может, и «свободная», но флаг лучше держать вывешенным. Так проще жить и гораздо меньше всего нужно объяснять.

Экипаж тоже подошел к «свободной форме одежды» творчески. Раиса повязала на шею легкомысленный платочек, в тон глазам. Не поленилась слегка навести красоту перед зеркалом — впервые я видел, чтобы она пользовалась косметикой. Палыч под комбез надел свитер с горлом, а на пояс прицепил барсетку, как у валютчиков в девяностые. Наверняка там у него лежали ОЧЕНЬ ВАЖНЫЕ ВЕЩИ. Багателия невесть откуда достал что-то вроде парадной формы: выглаженные брюки цвета хаки, китель со всеми регалиями, вместо кортика — самый настоящий кинжал. Смотрелось весьма внушительно, но довольно странно. А Барух — тот натянул на башку вечную свою шапочку и через плечо перекинул какую-то торбу. У нас у всех с собой были сумки, а в них — белье, гигиена, еще кое-что. Но торба Бляхера — полотняная, свисающая чуть ли не до колена — скорее подошла бы какому-нибудь ветхозаветному пророку или хиппи, чем солидному человеку, служившему в таком серьезном заведении, как «Сайерет Маткаль», и одному из лучших стрелков Легиона.

— Цирк с конями, — сказал Палыч, оглядев нас. — Кино и немцы.

Раиса фыркнула, и мы полезли наружу.

* * *

Михайлов всякий раз, когда оглядывался на нас, качал головой, как будто ему было стыдно. Он даже в лифте старался смотреть в потолок, неосознанно дистанцируясь. Однако, деваться варягу было некуда: именно ему поручили нас разместить и накормить. Декурион пытался действовать по этому плану, но проблемы возникли сразу же:

— Ора, мы нэ будем селиться в разные помещения, — заявил Багателия, едва увидев, куда нас привели и что собираются делать. — Экипаж номер восемь проживает вмэсте, уахама? Каморка, кладовка, командорская каюта, ленинская комната или корабельная часовня… А, у вас капище, а не часовня, да, мой родной? Нэ важно. Хоть на капище, только вмэсте, понимаешь?

— Какое еще капище, центурион? — наверное, Третья когорта была единственной, где всерьез пользовались римскими званиями. — Какая каморка? У меня распоряжение: троих — в девятую, одного — в седьмую, девушку — в женскую!

— Дай угадаю, — Палыч шагнул вперед. — Отдельно — меня. Спорим? И спорим, я знаю, где условия будут лучше?

— Э-э-э-э…

Похожий на истинного арийца полешук Длябога понял все правильно:

— Вот тебе и «э»! Я эту вашу дрочь носом чую, ясно? — я таким злым Палыча никогда еще не видел. — Веди нас к тому, кто распорядился так поступить, а? Пусть он это в глаза моему командиру скажет, который ваших парней штопал, чтоб им лишние месяцы не накинули. Или Сороке, который их на горбу вытаскивал. Что — не скажет? Или не было никакого распоряжения, просто «так принято»?

— Пойдемте в столовую, — нашелся Михайлов. — И мы что-нибудь решим.

Он развернулся на каблуках и двинул по коридору в другую сторону. Мы со своими сумками двинули за ним. Я сделал несколько быстрых шагов и проговорил, вроде как в воздух:

— У вас есть каютка, где селят внезапных гостей: журналистов, специалистов из научного отдела, офицеров по особым поручениям… Наверняка же есть такая! На всех остальных БДК — точно имеется. Пусть маленькая, но мы поместимся. Можно убрать кровать, постелить матрацы, одеяла, туристические коврики — что угодно. Не обостряйте, а?

И отстал, дальше двигаясь рядом с товарищами. Я точно знал — такое помещение имелось, там ведь Смирнову размещали на «Дрозде». Конечно — оно могло быть занято, да и на «Славутиче» наверняка проводили перепланировку, но дать шанс решить все адекватно стоило. Если не получится — вернемся к «Мастодонту», будем спать на броне — вповалку, или освободим капсулы от наваленного скарба и отдохнем внутри. Не впервой!

Проходившие мимо варяги косились на нас весьма выразительно. Очень пристально они смотрели на Багателию и Баруха, осуждающе останавливали взгляд на мне, а Палыч с Раисой и вовсе их почти не интересовали. То есть, Раиса интересовала — но совсем в другом смысле.

Столовая отличалась от пищеблоков на «Дрозде» и «Чапае» интересной росписью на стенах. Красно-черно-белый а-ля славянский солярный орнамент присутствовал на БДК повсеместно, даже в коридорах и лифте, но в столовке на потолке имелось нечто более монументальное: огромное изображение старого волхва в развевающейся хламиде, с посохом, с седой бородой, всего обвешанного амулетами. Он что-то кричал и грозил своей клюкой. Эпичный злой дед, почти как на одном из альбомов «Арии».

Как по мне — такие картины аппетита не добавляют. Но кормили сносно, так что дед на потолке погоды не сделал. Бефстроганов из мяса яка, макароны, какой-то творожный сыр, галеты и по литру витаминного напитка на брата. Ну, и на сестру тоже. Можно было жить! Мы впятером уселись за один стол, в самом углу. Среди голубоглазых и светловолосых варягов, которые вдумчиво тут питались, наше пятно тьмы особенно хорошо выделялось, разве что Палыч вполне тут вписывался. Но он и сам это прекрасно понимал и, кажется, слегка бесился по этому поводу.